Страница 44 из 65
Она приподнимается на цыпочки, целует меня, и делает это непринужденно и беззаботно. Как будто это наша ежедневная привычка. Я не знаю, что об этом думать.
— Ты пытаешься заставить меня раздеться для тебя, Ром Морено? — ее взгляд устремляется к двум шестам посреди комнаты.
— Ну… — я замолкаю, ухмыляясь. — Я бы не стал возражать, если бы ты это сделала.
— Еще бы ты стал, — она все еще улыбается, но за улыбкой следует пауза, и между бровями появляется легкое напряжение.
— О чем ты сейчас подумала? — я убираю прядь волос с ее лица.
— Ты заметил?
Я киваю, наблюдая, как меняется выражение ее лица, вероятно, в ожидании решения, хочет она мне что-то рассказать или нет.
— Мне не следует этого говорить.
Я приподнимаю ее подбородок, чтобы она смотрела прямо на меня.
— Все равно скажи.
— Я только что подумала, как же мне будет этого не хватать.
— Шеста для стриптиза? — шучу я.
Лили хмурится.
— Тебя.
— Уже подумываешь снова исчезнуть, да? — я провожу большим пальцем по ее нижней губе. — Я думал, мы обсудили твое наказание за это прошлой ночью. Но если тебе нужно напомнить…
Я не силен в таких разговорах, поэтому не могу удержаться, чтобы не придать им сексуальный оттенок, просто чтобы избежать того факта, что ее заявление заставляет меня чувствовать, что я тону.
— Ты знаешь, о чем я говорю.
Лили краснеет, и я думаю, не прокручивает ли она в голове события прошлой ночи так же, как и я. Потому что это было потрясающе. Злобно, но не банально. Интенсивно, но так, что от меня оторвало частичку души.
Она взяла ее, не извиняясь.
Я хочу, чтобы она осталась у нее.
— До моего выступления осталось всего две недели, — продолжает Лили, хотя мне бы очень хотелось, чтобы она этого не говорила. — После этого я уеду. В следующий город — или страну. И я уверена, что вы скоро снова отправитесь в турне.
Мне хочется сказать ей, что мне все равно, что мне на это наплевать, и это ничего не меняет. Хочется сказать, чтобы она делала мне так больно, как только пожелает, — ведь я справлюсь с этим, в отличие от любого, кого она встречала в своей жизни. Мне хочется самому протянуть ей нож и позволить нанести удар.
Но реальность такова: в моих объятиях она — уже просто плод моего воображения. Нечто, что я сам породил в своей темноте.
В последнее время во время каждого тура я все больше погружался в пучину отчаяния, наблюдая, как все меньше и меньше становлюсь человеком. А потом появилась Лили, которая разглядела те мои грани, что не имели отношения к славе. Она почувствовала те части меня, к которым больно прикасаться.
Но она это сделала.
Но я не могу держаться, когда это несправедливо по отношению к ней. Ни для кого из нас это не имеет значения. В жизни друг друга для нас нет места, и мы не подходим друг другу. Неважно, насколько хорошо мне от этого или является ли она первым человеком, который заставил меня желать чего-то большего с детства. Мне придется отпустить ее.
Поэтому я даю ей то, что ей нужно прямо сейчас, даже если это больно — без всяких условий. В ее жизни и так достаточно людей, которые тянут ее за собой. Ей не нужен еще один. Если ей нужно отвлечься или временно обрести смысл жизни, я им стану.
— Тогда давай об этом не будем думать. Мы насладимся следующей парой недель, пока она у нас есть.
Этого будет недостаточно. Я никогда не желал ничего, кроме одной ночи с кем-либо, но с ней я не могу не желать всего этого.
— Хорошо, — она улыбается, но улыбка не доходит до глаз.
Где-то глубоко внутри, мне кажется, она чувствует ту же пустоту от моего ответа, что и я. Но если это так, она ничего не говорит.
Я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее, и в тот же миг у нее урчит в животе.
— Уже хочешь добавки, милая? — поддразниваю я.
— Хочу еды, — она игриво толкает меня в грудь.
— Хорошо. Я приготовлю тебе завтрак.
Эта девушка вызывает у меня желание отдать ей все, и это очень странное чувство.
— Вообще-то, мне бы следовало пойти домой и поесть. Я так сильно сбилась графика, а до моего выступления осталось всего две недели.
Мне не нравится, что она явно голодна больше, чем готова признать, и как она ограничивает себя в еде. Мне не нравится, что люди в ее жизни, кажется, только подпитывают это — даже заставляют. Возможно, она не осознает, что это проблема, но я знаю, что такое одержимость. И то, как она манипулирует едой и считает калории, уже давно привлекло мое внимание.
Просто пока мне не следует ничего говорить.
Или вообще когда-либо?
Кто, блять, знает.
Двух недель недостаточно.
— Нет, — говорю я, качая головой. — Я приготовлю тебе завтрак. А если ты будешь спорить, я тебя привяжу и сам тебя покормлю. Ты же знаешь, что я так и сделаю.
Она закатывает глаза, но прикусывает губу, обдумывая мои слова. Наконец, она улыбается, и мне нравится, что из всех людей, которыми она себя окружает, именно я могу заставить ее это сделать. Именно я могу позволить ей потакать своим желаниям. Именно я даю ей то, что ей действительно нужно, — и то, чего она хочет.
— Хорошо, но только завтрак.
Я запечатлеваю быстрый поцелуй на ее губах, прежде чем прикусить ее нижнюю губу. В последний раз я отстраняюсь и шлепаю ее по заднице, прежде чем уйти на кухню.
— Конечно, только завтрак, — говорю я, но не всерьез. Потому что мне хочется еще, еще и еще. Она мне чертовски нравится, и даже если я никогда не был из тех, кто держится за вещи, меня так и тянет оставить ее себе.
Глава 26
Ром
Прошло слишком много времени с тех пор, как я держал гитару в руках. Струны натирают пальцы до крови, настолько они размякли за несколько месяцев. Мы едва поиграли час, а пальцы уже болят. И все это стоит того, чтобы снова зажечь с группой.
Обычно в свободное время мы записываем музыку или готовимся к следующему туру, но на этот раз все иначе. Вместо того чтобы создавать свою музыку, я помогаю другим создавать ее. И хотя это приносит удовлетворение, я почти забыл, как здорово снова раствориться в своей собственной музыке.
Я закрываю глаза, чтобы увидеть музыку так, как я ее чувствую. Яркие звуки с мрачными оттенками. Нарастание чего-то, что раньше напоминало мне о боли, а теперь намекает на покой. Раньше это звучало как полночь, а теперь луна освещает вечернее небо.
Жизнь существует там, где ее быть не должно, во вселенной таких огромных размеров. Нет ни гравитации, ни воздуха, чтобы ее удержать. Она бесконечна.
Я не поэт. Никогда не был автором текстов песен. Но когда мои пальцы вибрируют со струнами, я почти слышу шепот чего-то глубокого, эхом отзывающегося к девушке, которая не выходит у меня из головы.
Жизненный опыт научил меня, что любовь — это чушь. Все люди неизбежно уходят или разбивают тебе сердце. Так почему же Лили пробралась в мой дом и в мою музыку? И что это за чувство, которое она во мне вызывает?
Разве желание поглотить ее — это любовь?
Хотеть выжать из нее все соки?
Хотеть ее?
Или это любовь, которую я слишком хорошо понимаю и не позволяю себе ничего из этого, потому что в конце концов мне придется ее отпустить? Потому что, отняв у нее хотя бы крупицу, я оставлю ей еще меньше, и эта мысль убивает меня больше, чем мысль о том, что я больше никогда ее не увижу.
Песня затихает, и мои мысли о ее иссиня-черных волосах и бескрайней саге, напоминающей галактику, исчезают.
Я открываю глаза, и Себастьян ухмыляется.
— Черт, как же это было здорово.
Это правда. Я и не подозревал, как сильно скучал по игре на музыкальных инструментах в последние несколько недель. Но, несмотря на боль в пальцах и все еще звучащую в ушах музыку, это очевидно. И по улыбкам Ноа и Элоиз видно, что они чувствуют то же самое.