Страница 43 из 65
И я одновременно взволнована и напугана. Потому что Рим хочет меня уничтожить, и я хочу ему это позволить.
Глава 25
Ром
Кофейная кружка разбита.
Я смотрю в дуло пистолета, и это все, о чем я могу думать. Кофейная кружка с выгравированным на ней всевидящим оком разбита вдребезги.
Для кого-то другого в такой ситуации это может показаться пустяком. Но я сосредоточен только на этом — на осколках предмета. Такие хрупкие, легко теряются и недолговечные.
Но она принадлежала ей.
У меня осталась только одна ее фотография, и на ней она держит эту кружку. Она обхватила ее обеими руками, и край кружки скрывал ее улыбку. Но я увидел это в ее глазах. Она была счастлива.
Только сейчас эта кружка, которая когда-то скрыла улыбку мамы, разлетелась на осколки по полу.
Единственное физическое доказательство того, что я не на все сто процентов копия своего отца, разбито вдребезги на полу, стирая любые улики, что под всем этим хаосом скрывается хоть что-то лучшее.
— Где он?
Парень в лыжной маске прижимает ствол пистолета к моему виску, и меня так и подмывает сказать ему, чтобы он просто нажал на курок и покончил с этим.
— Я не знаю, — говорю я вместо этого.
Свойство самосохранения — забавная штука. Ты можешь считать себя чертовски крутым, но, оказавшись под прицелом, все равно, скорее всего, прогнешься, лишь бы не получить пулю.
— Сколько тебе лет, малыш?
— Пятнадцать.
Парень в лыжной маске усмехается, но я не понимаю, что тут смешного.
— Ну же, парень. Скажи мне, где он, и мне не придется этого делать.
— Насчет меня не переживай.
В конце концов, если папа узнает, что я его выдал, это только усугубит ситуацию. По крайней мере, этот парень, возможно, действительно убьет меня и спасет от мучений, которым подвергает меня отец.
Он резко замахивается и ударяет меня прикладом пистолета по голове, и я падаю. Я смутно осознаю, что должно быть больно, поскольку зрение мелькнуло, но я ничего не чувствовал.
Нет боли, когда всю жизнь тебя окружают мерзкие наркоторговцы, приходящие взыскать долги отца. Или когда тебя воспитывает мой отец, и с тобой обращаются как с боксерской грушей каждый раз, когда он под кайфом или злится.
Что и происходит в большинстве случаев.
Он говорит, что это моя вина, что ему нужны наркотики, поэтому я это заслужил.
В конце концов, я убил ее, и ему нужно было заглушить боль от осознания того, что моя душа, вошедшая в этот мир, стала результатом того, что дьявол забрал ее душу. Она умерла за меня, и он заставит меня пожалеть об этом.
Наркоторговец пинает меня в живот, но это уже почти приветствуется, потому что, по крайней мере, он меня не унижает. Если бы это был отец, он бы много чего сказал о том, какой я никчемный кусок дерьма, вызывающий у него отвращение.
Ничто не ранит сильнее, чем эмоциональные мучения.
— Когда он вернется, скажи ему, что это было предупреждение, — парень в лыжной маске направляет на меня пистолет. — Семь дней, чтобы вернуть мне деньги.
Он уходит, оставляя меня лежать на полу. Я переворачиваюсь на спину и смотрю в потолок.
Если этот парень думал, что избиение сына Роя Морено заставит его сделать то, что они сказали, то они быстро поймут, что им нужна другая тактика. У отца нет денег, чтобы им заплатить, отсюда и эта развалюха, в которой мы живем. И его больше волнует собственное благополучие, чем то, что может случиться со мной.
Я поворачиваю голову, чтобы снова посмотреть на разбитую кофейную кружку на полу. Она словно обломки моей надежды. Я был настолько глуп, что думал, будто когда-нибудь выберусь отсюда. Я был настолько глуп, что думал, будто смогу стать таким же хорошим, как она.
Папа был прав.
Я — сплошное ходячее несчастье… и для себя, и для всех вокруг.
Я резко просыпаюсь и инстинктивно тянусь к горлу. К третьему глазу, который там находится. Напоминание отцу, себе и всему миру, что люди могут взять у меня только то, что я сам решу им дать.
Я не сдамся так легко, как та кофейная кружка много лет назад. Им пришлось бы посмотреть мне в глаза, перерезать горло и заодно высосать из меня жизненные силы.
Мне требуется некоторое время, чтобы прийти в себя. Глубоко вдохнув, я жду, пока мой кошмар утихнет, чтобы я смог его проглотить. Только тогда я вспоминаю, какой сегодня день и где я нахожусь.
Потянувшись через кровать, я обнаруживаю, что она пуста.
Лили, должно быть, вылезла из постели в какой-то момент ночью. Меня так и подмывает привязать девочку, чтобы она не убегала постоянно. Но как раз в тот момент, когда я уже по уши в мыслях о том, как бы выбить из нее всю силу и заставить остаться, откуда-то из дома доносится шум, привлекающий мое внимание.
Она все еще здесь.
Я сажусь и чувствую ее в воздухе. Я чувствую ее каждой клеточкой своего тела. Эта девушка попросту опасна.
Натянув спортивные штаны, я направляюсь к месту, где играет музыка в моей гостиной. И, завернув за угол, я замираю при виде ее.
Она танцует на открытом пространстве перед стеклянными дверями, ведущими во двор. Утреннее солнце окутывает ее теплым светом, и она выглядит почти ангельски. На ней одна из моих футболок, завязанная узлом спереди, потому что она ей велика, и мои трусы.
Когда я вижу ее в своей одежде, возникает ощущение, что она в моей коже. И я не знаю, что мне нравится больше: то, что она их носит, или то, что она взяла их сама, без моего предложения, потому что чувствовала себя комфортно.
Не нужно быть гением, чтобы понять, что ее, казалось бы, идеальная жизнь — это стекло, которое вот-вот разобьется. Она осторожна в каждом движении. Но рядом со мной она чувствует себя в безопасности, может свободно двигаться. Брать все, что хочет, без извинений.
Никаких ограничений, если только я не привяжу ее к своей кровати.
Музыка останавливается, но Лили продолжает танцевать, словно все еще слышит эту песню в своей голове. Она двигается так, будто чувствует ритм в своей крови. Мышечная память подсказывает ей, как точно она отбивает ритм и скользит по комнате.
Она откидывается назад, руки взмывают над головой, а нога взмывает вверх и вокруг. Подпрыгивает, парит. Ее движения практически невесомы. И дело не только в миниатюрности девушки, потому что очевидно, что танец требует от нее всей силы и гибкости. Но она скользит так, словно движения — это не просто движения.
Движения — это она.
Другая ее нога широко поднимается вверх, образуя дугу, которая заставляет ее принять шпагат в верхней точке, после чего она ставит обе ноги на землю. Она слегка наклоняет подбородок в сторону и оглядывается через плечо на меня.
— Наслаждаешься шоу?
— Сними верхнюю часть, и мне понравится еще больше.
Она закатывает глаза, но одновременно улыбается. И мне интересно, понимает ли она шутку так же легко, как кажется. Потому что мне не нужно, чтобы она была обнаженной и доставляла мне удовольствие, чтобы я хотел быть рядом с ней. Мне просто нужна она — ее присутствие — в моем доме и в моей жизни. Я нуждаюсь в ней так сильно, как никогда не считал себя способным в ком-то нуждаться. Рядом с ней я чувствую, что могу сбросить маску и снова стать тем человеком, о котором забыл много лет назад.
Лили подходит ко мне и обнимает за плечи. Она много работала, и ее кожа сияет от легкого блеска пота. Ее страсть к танцу, исходящая от каждой клеточки ее тела, — это самое сексуальное, что я когда-либо видел.