Страница 28 из 65
Противоречие.
Инь и ян, как татуировка у него на животе.
Удовольствие и боль.
Глава 16
Лили
Дом Рома — это лабиринт, в котором я могла бы заблудиться. Хотя основное пространство открытое, с большими окнами, выходящими на лес, коридоры кажутся бесконечными. Спальни, ванные комнаты, комнаты, назначение которых мне непонятно. Каждый уголок дома словно создан человеком, который его спроектировал — уникальный.
Полы выложены полированным бетоном, в нужных местах лежат большие геометрические ковры. Стены увешаны картинами, все они — художественные снимки гитар, инструментов и концертов. На одной из стен в гостиной висит фотография зрителей, а рамка сделана из гитарных медиаторов.
Я останавливаюсь перед ним и смотрю на лица вдалеке, гадая, неужели именно так чувствует себя Ром, когда он на сцене? Тысячи людей смотрят на него, кричат, плачут. Энергия, непохожая ни на что, что я когда-либо испытывала на сцене.
И мне интересно, чувствует ли он свободу в их преданности или же бремя ожиданий.
— Тебе нравится? — спрашивает Роум из кухни.
Я оглядываюсь через плечо и вижу его в другом конце комнаты, спиной ко мне. Он добавляет специи в то, что готовит, и это настолько обыденно, что застает меня врасплох.
Он поворачивается ко мне и склоняет подбородок, глядя на изображение позади меня.
— Да, — говорю я, еще раз взглянув на фотографию. — В ней есть определенная энергия.
— Это снимок с нашего первого тура, — он подходит, останавливается позади меня и кладет руки мне на плечи. — Во всяком случае, с первого тура, где мы были хедлайнерами. Фотограф какого-то журнала сделал этот снимок и увеличил его для меня. Один из тех моментов, которые не хочется забывать, понимаешь?
Я киваю, хорошо зная это чувство. Первый раз на сцене, когда все взгляды прикованы к тебе. Это ни с чем не сравнимо, мечта сбылась, и давление пугает.
— Видишь медиатор? — Роум указывает на красный медиатор в левой части изображения. — Это мой медиатор с того вечера.
— Мне нравится это.
Подняв на него взгляд, я вижу, что его лицо освещено так, как это редко бывает. Яркость, которая освещает его темные глаза. Музыка для Рома — это то же самое, что когда-то был для меня танец, — как воздух, которым он дышит, — его жизненная сила.
Он опускает взгляд и хмурит брови.
— Что?
— Ничего, — я качаю головой, кружась в его объятиях, ожидая, что он отпустит меня, но он продолжает держать меня, когда мы стоим лицом к лицу. — Мне просто нравится слушать, как ты рассказываешь о своей музыке. Это вдохновляет.
— Ты вдохновляешь, — он опускает руки вниз, пока одна из них не цепляется за мою, затем поднимает мою руку и кружит меня.
Я не могу сдержать смех, когда останавливаюсь перед ним, а он подмигивает мне и отпускает мою руку.
— Вернусь к завтраку, пока он не сгорел, — он отступает назад, все еще глядя на меня и указывая в мою сторону пальцем. — Ну и кто теперь кого отвлекает?
— Я? — кладу руку на грудь. — Никогда.
Он ухмыляется, качает головой и возвращается к плите.
— Ложь, милая. Прекрасная, коварная ложь.
Моя грудь трепещет, но меня быстро отвлекает низкое урчание в животе, когда я следую за ним на кухню и меня одолевает запах еды. Я не помню, когда в последний раз ела что-то с таким восхитительным запахом, и это только усиливает мое желание съесть это снова.
Если бы мама знала, что я собираюсь съесть, она бы, наверное, посадила меня на еще более ужасную диету. Но я не собираюсь ей рассказывать. Как и все, что связано с Ромом, это кажется секретом только между нами двумя.
Я наблюдаю, как Ром возится с едой, которую готовит, выглядя так, будто создан для греха, выставляя напоказ каждый раскрашенный сантиметр спины и груди. В нем все запретное и потакающее желаниям.
— Ты не врал. Ты умеешь готовить, — я сажусь на один из стульев за его кухонным столом, и он поворачивает голову ровно настолько, чтобы ухмыльнуться мне через плечо.
Его взгляд скользит по моим ногам, которые полностью обнажены в коротких шортах и черных сетчатых колготках. Мой наряд выглядит неуместно при дневном свете, но я и не ожидала, что все еще буду здесь.
Он снова окидывает меня взглядом, и я чувствую, как солнце, проникающее сквозь окна, подчеркивает румянец на моих щеках. И я уверена, что не смогу скрыть, какое впечатление производит на меня его взгляд.
— Я же говорил, что могу, — усмехается он, снова поворачиваясь к сковородке. — Результат ограниченного выбора в детстве. Либо я научусь готовить, либо буду есть всякую гадость.
Он всегда говорит об этом прямо и откровенно, как и о своем прошлом. Но я чувствую, что он не делится этим со многими людьми, поэтому каждый раз, когда он это делает, я благодарна ему за то, что он доверяет мне и позволяет мне это услышать.
— Ну, я не жалуюсь, учитывая, что я едва могу поджарить яичницу, — я ковыряю ноготь большого пальца. — Это минус того, что мне большую часть жизни готовили и доставляли еду. Мне никогда не приходилось учиться готовить.
Я редко ем что-либо, что не было бы взвешено, измерено и не являлось частью специально составленного плана. Еда всегда была для меня необходимостью, а не удовольствием. Не то чтобы я ему в этом признаюсь.
— Не волнуйся, я сделаю это для тебя, — он подмигивает.
Мелочь, незначительная мелочь, которой он, вероятно, разбрасывается как комплиментами и прозвищами, но я чувствую это. До самых костей. Он разбивает щит, который, как я и не подозревала, держала в руках. Эти темные глаза пробивают мои тщательно выстроенные барьеры. Точно так же, как его татуированные руки заставляют меня терять всякий контроль.
В присутствии Рома я теряюсь, и я не уверена, что когда-либо захочу, чтобы меня нашли.
Я ерзаю на стуле, меняя тему разговора, прежде чем он заметит, что творится у меня в голове.
— В доме почти идеальная чистота. Почти не видно, что вчера вечером была вечеринка.
Рано утром приехала бригада уборщиков и, не дав никому задержаться, приступила к работе. У меня сложилось впечатление, что это обычная практика.
— Почти? — усмехается Ром, услышав это слово, а затем широко улыбается. — Полагаю, мне нужно платить им больше.
Я чуть было не закатила глаза, но тут же остановливаюсь, и Ром качает головой.
— Что? — я скрещиваю руки на груди.
— Как мило, что ты пытаешься делать вид, будто тебя это никогда не касается.
Почему я всегда так откровенна с ним?
— Мило?
Он пожимает плечами и возвращается к помешиванию колбасы на сковороде.
Я наблюдаю, как он передвигается по кухне, доставая продукты из холодильника и шкафов, наливая мне кофе. Его лицо нейтральное, спокойное, расслабленное. Мышцы напрягаются при каждом движении. Это одновременно запретно и совершенно невинно, отражая то, что я чувствую, находясь рядом с ним.
Ром заканчивает готовить и ставит передо мной тарелку. Еда выглядит так, будто сошла со страниц кулинарного журнала, и пахнет просто восхитительно. Опустившись на стул напротив меня, он наблюдает, как я беру вилку и перекладываю еду по тарелке.
Может, это и выглядит невероятно, но я также понимаю, что это как минимум в четыре раза больше еды, чем мне обычно разрешают съесть за один раз. Могу только представить, сколько там масла, жира и калорий. Передвигая тарелку, я стараюсь сосредоточиться на овощах и яйцах, надеясь, что он не заметит.
Но когда наши взгляды встречаются, на его лице появляется едва заметная хмурость, и он наблюдает за мной, одновременно жуя.