Страница 27 из 65
— Что делаю?
— Отпускаешь все? — вздыхаю я. — Вчера вечером ты был таким свободным…
— Это называются наркотиками, милая, — улыбается он.
Но я качаю головой.
— Я не это имею в виду. Если я — бдительность, все рухнет, но ты живешь так… свободно и беззаботно.
Я не знаю, как еще это назвать. Но именно так я чувствую себя с Ромом — свободной от нитей, которые постоянно меня тянут.
Улыбка Рома исчезает, когда он оглядывает мое лицо, и, клянусь, воздух становится осязаемым. Он, так близко на кровати. Я, теряющая контроль над собой каждую минуту, проведенную рядом с ним.
— Все мое детство прошло под знаком стремления к контролю, — говорит Ром. — Этого и ожидал мой отец. Один неверный шаг — и…
Его голос обрывается на полуслове, унося мысли куда-то далеко. Но вся правда написана у него на лице и звучит в самом голосе. Прошлое, которое, похоже, до сих пор его преследует.
— Моя жизнь была подчинена мне на протяжении семнадцати лет, и этого было достаточно.
— А твой папа?
— Теперь он мертв, — холодное выражение лица Рома не соответствует его словам.
— Мне жаль.
— Нет, — фыркает Ром. — Разве что я жалею, что не я это сделал. Этот придурок наконец-то получил по заслугам.
— Как это случилось?
— Две пули в грудь — и мир, который не заметил его ухода.
Я никогда не видела Рома с этой стороны. Его беззаботная натура скрывается за жестким мужчиной, который под ней таит в себе много боли.
— Полагаю, у вас были сложные отношения?
— Если это можно так назвать, — его рука скользит по ребрам, и от одной мысли об этом ему становится больно.
— Сложно это или нет, не значит, что это не повлияет на тебя.
— Я в порядке, — он снова переворачивается на спину, закрывает глаза и делает глубокий вдох. Меня это настолько завораживает, что я начинаю задумываться, кого я вижу перед собой: человека, которым является Ром, или мальчика, которому причинили боль, чтобы создать его.
Я переворачиваюсь на спину, потому что иначе, скорее всего, просто продолжу смотреть.
— Я потеряла отца в прошлом году.
Я делаю паузу и жду, что он скажет что-нибудь вежливое или натянутое, как делает большинство людей. Но Рим есть Рим, и он этого не делает.
— Мы не были близки. Моя семья всегда была скорее бизнесом, чем чем-либо еще. Выполняй свои обязательства, и ты будешь вознагражден. Не делай этого и… — я замолкаю, не зная, как закончить эту фразу. На самом деле, мне никогда не хватало смелости разочаровать своих родителей.
Я поворачиваю голову и вижу, что Ром снова смотрит на меня. Его темные глаза ищут что-то глубоко в моих.
— А твоя мама?
— Она защищает меня, — говорю я, не совсем понимая, как ему это объяснить. — Я знаю, что она переживает. Просто я не думаю, что она способна проявлять это так, как должна проявлять мать.
Ром наблюдает за мной. Впитывая каждое слово.
Как давно кто-то проявлял такой интерес к чему-то большему, чем мое тело или мои танцы?
— А как насчет тебя? — пытаюсь я отвлечь разговор от своей неблагополучной семьи. — Вы с мамой близки?
Он о ней не упомянул, и я не знаю, как это понимать.
Ром тяжело сглатывает, и в его глазах мелькает что-то темное. Я никогда не видела глаз, в которых была бы такая глубина. То, что при первой встрече показалось мне высокомерием, теперь я вижу в нем нечто большее. Прожитую жизнь — опыт. Он словно прячется за витражом, но в этот момент он предлагает мне взглянуть сквозь него.
— Она умерла, — Ром не моргнет. Но эти слова пронзают воздух и заставляют меня вздрогнуть.
Хотя обычно я бы ответила так же, как в разговоре о его отце, на этот раз я этого не делаю, потому что его резкий тон останавливает меня.
— Она умерла при рождении меня, — говорит Ром, выдыхая воздух, который, как ему кажется, он задерживал долго. — Я никогда никому об этом раньше не рассказывал.
— Никому?
Он лишь один раз качает головой, но этого мне достаточно, чтобы понять, что он только что доверил мне часть себя. И даже если у меня много вопросов, я держу их при себе. Ром не из тех, кто легко открывается. Но по какой-то причине он решил вскрыть эту рану и поделиться ею именно в этот момент.
Это тяжело. Это прекрасно. Это будет преследовать меня.
Возможно, он вовсе не тот человек, каким пытается себя представить.
Я тянусь к его руке на кровати между нами, и он воспринимает это как приглашение притянуть меня ближе к себе. Он прижимает меня к своему телу, и я прижимаюсь к его груди, погружаясь в неповторимый осенний аромат. Опадающие листья и смена времен года. Небо, полное красок, которые ни одна камера не может запечатлеть в полной мере.
Ром зарывается носом в мои волосы и вдыхает мой запах так же, как я вдыхаю его. Интересно, я свежий воздух или туман? Интересно, он чувствует себя ближе или дальше? Потому что я чувствую все это.
Я отстраняюсь и осмеливаюсь протянуть руку, чтобы провести ею по шрамам и татуировкам на его предплечье. Как будто я могу почувствовать их историю. То, что он скрывает за завуалированными комментариями о своем отце.
Ром наблюдает, как мои пальцы скользят по его телу, медленно выдыхая, пока я провожу пальцем по следам, похожим на ожоги от сигарет. Мне с трудом удается сдержаться, чтобы не спросить его об этом, потому что, если бы он хотел поделиться со мной своей болью, он бы это сделал.
Когда я дохожу до рваной раны на его плече, он кладет руку поверх моей, останавливая меня.
— Было больно? — я поднимаю на него взгляд, не уточняя, говорю ли я о его шрамах или о татуировках, потому что, честно говоря, не знаю, что именно хочу знать — просто знаю, что это все.
Ром напряженно работает челюстью, прикусывая внутренний уголок губы.
— Не больше, чем все остальное.
Физическая боль, которую испытал Ром, превосходит страдания большинства людей.
— Я ни разу не сломала ни одной кости.
Ром проводит ладонью вверх по моей руке, к плечу, откидывает волосы назад и кончиками пальцев обводит мою неповрежденную кожу. На моем теле нет узоров, по которым он мог бы следовать, в отличие от его собственного. Но когда он так пристально смотрит на меня, я невольно задаюсь вопросом: что же именно он видит?
— Ты все это пережил, — говорю я. — А я просто оцепенела во всех смыслах.
За исключением тех случаев, когда ты меня касаешься.
Но я не смею произнести эти слова. Они слишком откровенны. Они обнажают все, к чему я не готова. Они проникают в трещины, о существовании которых я даже не подозревала.
— Между болью и оцепнением тонкая грань, Лили, — Ром снова проводит рукой вверх, пока его пальцы нежно не обхватывают мою шею.
Его большой палец лежит на моем пульсе, не позволяя мне спрятаться от него.
— Я оцепенел так, что ты даже не представляешь, — его большой палец скользит по моему подбородку, играя с нижней губой. — По крайней мере, я так думал.
В его глазах мелькает паника, и я задаюсь вопросом, понимает ли он в глубине души, что я чувствую себя рядом с ним неуправляемой и отчаянной.
И я не могу удержаться, чтобы не встретить языком его большой палец, когда он проводит им по складке моего рта. Мне просто нравится этот вкус, когда он засовывает его мне в рот, и я обхватываю его губами.
В Роме все пронизано откровенностью и сексуальностью. Но именно интимность меня захватывает.
Как он вытаскивает свой мокрый палец изо рта и снова проводит им по моим губам. Как он опускает голову на расстоянии вытянутой руки, но не тянется дальше. Как он — полный хаос, и каким-то образом полностью контролирует ситуацию.