Страница 6 из 77
Глава 5
Андрей подбирался к разговору неделю.
Краснов это заметил — он замечал такие вещи, привычка технолога видеть, где деталь не садится в посадку. Сын стал чаще оказываться рядом по вечерам: садился с книгой в той же комнате, где отец разбирал заводские бумаги, не мешал, но и не уходил. Один раз принёс чай, которого никто не просил. Другой раз спросил что-то про немецкие станки — мимоходом, как будто просто интересно, — и Краснов ответил, и заметил, что Андрей слушает внимательнее, чем требует праздное любопытство.
Значит, что-то готовит, подумал Краснов. И ждал.
Андрей пришёл в пятницу вечером. Сел напротив — не на диван, а на стул, прямо, как садятся, когда собираются говорить о деле. Краснов отложил бумаги.
— Папа. У нас в школе программа обмена. — Андрей говорил ровно, видно было, что репетировал. — Три месяца в Германии. Штутгарт. Языковая школа при гимназии, живёшь в семье, ходишь на занятия. Уезжают в январе, возвращаются в апреле. — Пауза. — Я хочу поехать.
Краснов смотрел на сына. Четырнадцать лет. Высокий уже, выше матери, голос почти установился. Серьёзный — он всегда был серьёзный, с самого детства, не угрюмый, а именно серьёзный, как человек, который рано понял, что слова чего-то стоят.
Штутгарт.
Внутри что-то отозвалось — коротко, глухо. В первой жизни Краснов не жил в Штутгарте, он жил под Ингольштадтом, работал у конкурентов. Но в Штутгарте был Хаус. В Штутгарте было Porsche Engineering, куда Хаус ушёл после совместного проекта. В Штутгарте была вся та инженерная культура, на которую Краснов когда-то смотрел снаружи, эмигрантом, человеком без места, — а теперь его сын собирался поехать туда учеником, законно, по обмену, и вернуться домой.
Разные жизни, подумал он. Совсем разные.
— Почему Германия? — спросил он.
— Потому что ты всегда говорил, что там хорошая инженерная культура. — Андрей смотрел прямо. — Ты про это говорил больше, чем про что-либо ещё. Про допуски, про дисциплину, про то, что у них деталь делают один раз и правильно. Я хочу посмотреть сам.
Краснов молчал секунду дольше, чем нужно.
— Это дорого, — сказал он. Не главное, но надо было сказать.
— Я узнавал. Часть платит программа, часть город — есть фонд. Остаётся немного. — Андрей уже всё посчитал, конечно. — Я знаю, что сейчас с деньгами трудно. Если нельзя — я пойму. Но я хотел спросить.
Краснов смотрел на него и думал о том, что когда-то, давно, в другом разговоре, он сказал сыну: я не буду против, если ты захочешь уехать. Это была твоя жизнь, и я не стану её держать. Тогда Андрею было лет десять, и это была скорее идея, чем решение. Теперь идея превращалась в первый, маленький, на три месяца, шаг.
— Ты помнишь, что я говорил? — спросил Краснов. — Что не буду держать.
— Помню. Поэтому и спрашиваю спокойно. — Андрей чуть улыбнулся, впервые за разговор. — Но это три месяца, пап. Не уехать. Я вернусь.
— Я знаю, что три месяца.
— Так ты не против?
Краснов посмотрел на сына ещё раз. На человека четырнадцати лет, который сам нашёл программу, сам узнал про фонд, сам посчитал деньги и пришёл говорить прямо, без нытья и без давления. Так, как он сам учил. Так, как делал бы он сам.
— Не против, — сказал Краснов.
Что-то в лице Андрея отпустило — он сдерживался сильнее, чем показывал.
— Спасибо.
— Матери сказал?
— Нет. Хотел сначала с тобой.
— Скажи. — Краснов взял бумаги обратно. — Она будет волноваться. Дай ей поволноваться заранее, не в последний день.
Андрей кивнул, встал. У двери остановился.
— Пап.
— Да.
— Ты сам там был? В Германии? — Андрей спросил это легко, между прочим, но смотрел внимательно. — Ты так про неё говоришь, как будто видел сам, а не по командировкам.
Краснов поднял глаза от бумаг.
— Был, — сказал он. — По делу. Давно.
— А-а. — Андрей принял ответ. — Ну ладно.
Он ушёл. Краснов остался с бумагами, но не читал их минут пять — смотрел в окно на заводские огни и думал о том, что вопросы сына с каждым годом подходят всё ближе к тому, на что он не сможет ответить.
Хаусу он позвонил через неделю, когда отъезд был уже решён и оформлен.
Звонок в Германию из Тольятти в девяносто четвёртом был делом небыстрым — заказ через коммутатор, ожидание, плохая слышимость на дальнем плече. Но Хаус снял трубку быстро, и голос пришёл чисто, как будто из соседнего города.
— Хаус.
— Краснов.
Пауза — короткая, в ней Краснов услышал, как Хаус узнаёт его и переключается. Они не разговаривали почти год.
— Краснов. — В голосе — что-то вроде сдержанной радости, насколько Хаус вообще позволял себе радость. — Вы живы. Я слежу за вашими новостями. У вас там… — он подобрал слово по-русски, потом сдался и сказал по-немецки, — … interessante Zeiten.
— Интересные времена, — согласился Краснов по-русски. И дальше перешёл на немецкий — так было проще, и так Хаус был самим собой. — Я звоню не по делу. Мой сын едет в Штутгарт. По школьному обмену, на три месяца, с января.
Молчание на том конце — Хаус осмысливал.
— Ваш сын, — сказал он наконец. — Сколько ему?
— Четырнадцать.
— И он едет в Штутгарт. — Хаус помолчал. — Вы говорите мне это зачем? Просить меня о чём-то?
— Нет. — Краснов сказал твёрдо. — Не просить. Просто сказать. Чтобы вы знали, что в вашем городе будет мой сын. Если вы захотите его увидеть — это ваше дело. Если нет — тоже.
Хаус издал короткий звук — у него это означало одобрение.
— Вы не меняетесь, Краснов. Другой бы попросил пристроить, показать завод, замолвить слово. Вы звоните, чтобы ничего не просить.
— Я звоню, чтобы вы знали.
— Хорошо. — Хаус помолчал. — Пусть заходит, если захочет. У меня теперь больше времени, чем работы, — я почти на выходе. Дам ему адрес через ваш телекс. Если придёт — поговорю с ним. Если не придёт — не обижусь. Он мальчик, у него в Штутгарте будут дела поинтереснее старика.
— Спасибо.
— Не за что. — Пауза. — Краснов. Ваш сын знает немецкий?
— Учит. Поэтому и едет.
— Хорошо. Пусть учит. — И, после короткого молчания: — Странно думать, что у вас взрослый сын. Я помню вас молодым. В восемьдесят пятом, в Женеве. Вы тогда были моложе, чем он сейчас будет в Штутгарте, по ощущению.
Краснов усмехнулся.
— Время идёт, Хаус.
— Идёт, — согласился Хаус. — Bis da
— Bis da