Страница 5 из 77
Климов кивнул и ушёл. Он никогда не задерживался дольше, чем нужно для дела.
Петухов был против отказа.
Это было редко — Петухов почти всегда соглашался с Красновым, не из угодливости, а потому что они одинаково думали. Но тут он уперся.
— Виктор Семёнович, давайте честно. — Он сидел напротив, прямой, как обычно, но в голосе была настойчивость. — Компоненты те же. Качество Климов проверил — проходит. Цена на двадцать процентов ниже курской. Двадцать процентов на годовом объёме уплотнителей — это, между прочим, не копейки. На эти деньги мы две задержки зарплаты закроем.
— Деньги грязные.
— А чьи чистые? — Петухов чуть подался вперёд. — Вы Ряжских в декабре завернули за оффшоры. Хорошо, согласен, Ряжских — это вход в капитал, это контроль, это опасно. Но тут — поставка резинок. Мы им платим, они нам уплотнители. Где здесь риск для завода? Мы не пускаем их внутрь. Мы покупатели.
— Геннадий Аркадьевич. — Краснов говорил медленно. — Кто заводит фирму, чтобы отмыть деньги через поставку уплотнителей?
— Кто-то, кому надо отмыть деньги.
— А зачем им именно мы? Под боком, в Тольятти, ВАЗ — самый крупный заказчик в радиусе пятисот километров. — Краснов встал, прошёл к окну. — Они зашли не ради уплотнителей. Уплотнители — это повод. Это способ привязать нас к себе. Сначала мы берём резинки, потому что дёшево. Потом они становятся единственным поставщиком по этой позиции — другие за это время закроются, не выдержав их демпинга. Потом они поднимают цену, потому что куда мы денемся. А потом приходит человек и говорит: знаете, у нас тут стало много ваших денег, давайте обсудим вхождение в капитал. По-хорошему.
Петухов молчал.
— Сегодня компоненты, — сказал Краснов, не оборачиваясь. — Завтра завод.
— Это домысел, — сказал Петухов, но уже тише.
— Это сценарий. — Краснов повернулся. — Я не утверждаю, что так будет. Я говорю, что так может быть, и проверить заранее нельзя, а откатить назад, когда они уже внутри, — поздно. Двадцать процентов экономии против такого риска — это плохая сделка. Я не играю в плохие сделки.
Петухов посидел ещё, глядя на свои руки. Потом поднял голову.
— Курск, — сказал он. Не вопрос — итог.
— Курск.
— Дороже на двадцать.
— Дороже на двадцать, — согласился Краснов. — Я знаю, чего это стоит. Закрой третий вариант. И запиши его в тетрадь, отдельно. Если они появятся ещё раз, под другим названием, — хочу знать.
Петухов кивнул, собрал листы. У двери остановился.
— Виктор Семёнович.
— Да.
— Вы, наверное, правы. — Он сказал это без удовольствия, как человек, который проиграл спор и признаёт это честно. — Просто двадцать процентов… тяжело отдавать, когда денег нет.
— Знаю, — сказал Краснов. — Поэтому это и трудно. Если бы было легко — не было бы выбора.
Петухов ушёл. Краснов остался со списком из семи позиций, из которых одна теперь была закрыта дорогим, но чистым вариантом, а шесть ещё ждали.
Курский договор подписали через две недели. Дороже, медленнее в доставке — фуры шли через полстраны, — но Петухов знал курян лично, и на их слово можно было опереться, а в девяносто четвёртом слово стоило дороже любого договора.
Через месяц Краснов ехал в Самару по другому делу и сделал крюк. Не зачем-то конкретно — просто свернул на дорогу, которая вела мимо площадки, где когда-то собирались строить совместное производство с москвичами. Идея была старая, ещё восемьдесят девятого года: АЗЛК и ВАЗ вскладчину ставят завод узлов, общих для обеих платформ. Тогда не сложилось — не хватило денег, потом не до того стало. Теперь не сложится уже никогда.
Площадка стояла пустая. Бетонные плиты основания, бурьян, проросший в швах, ржавая арматура. Кто-то когда-то начал, залил фундамент — и бросил. Краснов остановил машину на обочине, не выходя, посмотрел на это поле минуту.
Вот так это и выглядит, подумал он. Не катастрофа, не пожар, не взрыв. Просто фундамент, который зарос травой. Просто завод, который останавливают «в плановом порядке». Просто токарь седьмого разряда, который возит куртки из Польши.
Рогов делал всё правильно. И вот — бурьян в швах.
Он завёл машину и поехал дальше. Не стал задерживаться. Смотреть на это долго не было ни смысла, ни сил.
Вечером он зашёл в цех три — без повода, просто шёл с проходной и зашёл.
Рашидов был на месте — он почти всегда был на месте, в смену и не в смену, как будто цех был его домом, а квартира — местом, где он ночует. Он стоял у второго участка, смотрел, как молодой фрезеровщик снимает деталь, и по лицу Рашидова Краснов видел, что фрезеровщик делает что-то не так, но Рашидов ждёт — даёт парню дойти самому.
— Николай Петрович.
— Виктор Семёнович. — Рашидов не обернулся, продолжал смотреть на фрезеровщика. — С проходной?
— С проходной.
Они постояли молча. Фрезеровщик домерил деталь, нахмурился, что-то поправил в установке, пустил снова. Теперь пошло ровно. Рашидов чуть заметно кивнул — сам себе.
— Москва встала, — сказал Краснов. — АЗЛК.
— Слышал. — Рашидов помолчал. — Совсем?
— Совсем.
Рашидов покачал головой — не удивлённо, скорее устало.
— А мы вот стоим, — сказал он. Не хвастаясь — констатируя, как Климов констатировал бы факт измерения. — Третья смена идёт. Конвейер идёт.
— Идёт, — сказал Краснов.
— Почему они встали, а мы нет?
Краснов подумал.
— Начали раньше, — сказал он. — На полтора года. Вот и вся разница.
Рашидов посмотрел на него — коротко, оценивающе, как смотрел редко.
— Полтора года, — повторил он. — Из-за полутора лет — завод или не завод.
— Из-за полутора лет.
Они ещё постояли. Фрезеровщик снял готовую деталь, поставил следующую заготовку, начал заново. Стружка вилась из-под фрезы, падала в поддон. Свет ламп, ровный гул, запах СОЖ и металла — всё то же, что было десять лет назад, и двадцать, и тридцать.
— Ладно, — сказал Краснов. — Пойду.
— Иди, — сказал Рашидов. И, когда Краснов уже отвернулся: — Витёк.
Краснов остановился.
— Хорошо, что начали раньше, — сказал Рашидов.
Краснов кивнул. Пошёл к выходу.
У двери цеха он, по привычке, обернулся — посмотрел на цех ещё раз. Станки, люди, стружка, свет. Всё на месте. Всё работает.
Москва встала. Они — нет.
Он вышел.