Страница 16 из 77
Краснов молчал. Думал о Рашидове, который пришёл в марте и сказал «люди устали, но сохнут без праздника». О Коляне, который сказал «значит, не один». О том, что завод держался все эти годы не потому что Краснов был умнее других директоров, а потому что они все вместе — Петухов, Климов, Рашидов, тысячи людей в цехах — держали его одновременно.
— Это не я, — сказал он.
— Нет, — согласился Хаус. — Но без вас этого тоже не было бы. — Он выбил трубку о каблук. — Это ваша последняя большая работа, Краснов. Вы понимаете?
— Что значит последняя?
— Значит, что то, что вы построили, теперь работает без вас. Система не рухнет, если вы заболеете на месяц. Это и есть результат. — Хаус убрал трубку в карман. — Большинство директоров умирают нужными. Завод рушится — и только тогда становится ясно, что он держался на одном человеке. Это не успех. Это провал, который выглядит как успех. — Пауза. — У вас не так.
Краснов смотрел на корпуса. Осеннее небо, серое с просветами. Тридцать лет — его, плюс ещё двадцать лет этого завода до него — сложились вот в это: лица без сжатого страха, инструмент там, где должен быть, линия, которая работает, пока директор ходит по двору с немецким пенсионером.
— Спасибо, Хаус, — сказал он.
Хаус пожал плечами. Комплименты он давал редко и принимал благодарность за них ещё реже.
— Пойдёмте обедать, — сказал он. — Я с утра не ел.
Праздник начался в семь вечера.
Павильон на набережной вместил около восьмисот человек — рабочие, мастера, инженеры, часть административного персонала. Пришли с семьями: женщины в нарядных платьях, дети при галстуках, мужчины в пиджаках, которые явно надевали нечасто. Столы были накрыты — Рашидов договорился с заводской столовой и ещё двумя поварами. Не ресторанно, но по-настоящему: горячее, салаты, хлеб, графины с соком и с чем-то покрепче.
Хаус сидел рядом с Красновым за центральным столом, смотрел на зал с тем выражением, с каким смотрел на незнакомые производственные процессы: внимательно, без оценки, собирая информацию.
— Сколько здесь человек? — спросил он по-немецки.
— Восемьсот примерно. Это треть от тех, кто смог прийти. Остальные — третья смена, не могли отпустить.
— Вы им тоже устроите?
— На следующей неделе, отдельно.
Хаус кивнул. Это было правильно, и он это понимал.
Краснов произнёс короткое слово — без пафоса, несколько минут. Сказал о двадцати годах, о том, что эти двадцать лет были разными, но завод стоит и работает, и стоит он потому что стоят люди в этом зале. Не директор, не план — люди. Зал слушал тихо, без подсказок, и хлопал в конце не потому что полагалось, а потому что было что хлопать.
Потом начался ужин, шум, разговоры. Дети побежали к сцене. Кто-то уже танцевал в проходе.
Хаус наблюдал.
— Это другое, чем в Штутгарте, — сказал он.
— В чём?
— У нас корпоративные вечера более… — он подбирал, — … дисциплинированные. Есть программа, все её соблюдают, в определённое время расходятся. — Он смотрел на зал. — Здесь никто не думает о программе.
— Здесь важно другое.
— Да. — Хаус помолчал. — Здесь важно быть вместе. У нас это потеряли. Или, может, не было никогда — не знаю. — Он взял стакан, повертел в руках. — Краснов, а что они пьют?
— Водку.
— А вы?
— Компот.
Хаус посмотрел на него. Потом на компот.
— Разумно, — сказал он.
Шуфутинский вышел на сцену в половине девятого.
Хаус увидел его раньше, чем зал отреагировал, — повернулся к Краснову:
— Кто это?
— Певец. Михаил Шуфутинский. Популярный.
— Он в пиджаке с блёстками.
— Да.
— Это… принято?
— В девяносто седьмом — да.
Хаус кивнул с видом человека, который принял факт к сведению.
Шуфутинский запел. Первая песня — Краснов не знал названия, что-то про осень и про прошлое, мягкое, немного щемящее. Зал затих. Потом вторая — живее, и несколько пар вышли танцевать. Третья — и уже половина зала стояла, и Рашидов, которого Краснов никогда не видел танцующим, стоял со своей женой у дальнего стола и покачивался в такт.
Хаус смотрел на это.
— Он пел это в Америке? — спросил он. Шуфутинский жил какое-то время в эмиграции — Хаус, видимо, знал.
— Там тоже пел. Для эмигрантов.
— И вернулся.
— Вернулся.
Хаус помолчал.
— Странная судьба, — сказал он. — Уехать, чтобы петь своим за границей. Потом вернуться, чтобы петь своим здесь. — Пауза. — Получается, он всё время пел одним и тем же людям, просто они были в разных местах.
Краснов посмотрел на него.
— Хаус.
— Да.
— Это неожиданно поэтично для вас.
Хаус слегка пожал плечами.
— Я на пенсии, — сказал он. — У меня теперь есть время на поэзию.
В десять, когда зал гудел и на сцене шла третья по счёту медленная песня, Хаус сказал:
— Выйдем.
Они вышли на набережную. Октябрь, холодный, с ветром от Волги. Огни павильона сзади, тёмная вода впереди. Хаус закурил трубку — не торопясь, обстоятельно.
— Краснов. Можно последний раз личный вопрос?
— Да.
— Я работал с вами двенадцать лет. — Хаус пустил дым в сторону реки. — Я видел много директоров заводов. В Германии, во Франции, в Италии, в Японии — я ездил. Есть типажи. Производственник, который не понимает рынок. Рыночник, который не понимает производство. Финансист, которому завод — просто актив. Политик, которому завод — карьера. — Он повернулся к Краснову. — Вы ни один из этих типажей. Вы другой. Я пытался понять — какой. Двенадцать лет.
Краснов ждал.
— Немецкий, — сказал Хаус. — Вы говорите по-немецки так, как говорят люди, которые думали на этом языке. Не учили — думали. Это разница, которую слышно. Ваше понимание инженерной культуры — не книжное, не из командировок. Вы знаете изнутри, как это работает у нас. Не теоретически — телесно. — Он помолчал. — Это нельзя получить из отчётов и поездок. Это можно получить, только если жил там.
Краснов смотрел на тёмную воду.
— Я жил там, — сказал он.
Хаус помолчал. Долго — по его меркам, секунд пятнадцать.
— Когда?
— Давно. — Краснов помолчал. — Другая жизнь.
Хаус смотрел на него. Краснов видел, что тот что-то обдумывает — не сомневается, а укладывает. Хаус всегда так делал с информацией: сначала пауза, потом — на место.
— Это объясняет, — сказал он наконец. Те же слова, которые Краснов слышал от него в другом разговоре, давно.
— Что именно?