Страница 15 из 77
Глава 9
Идея праздника принадлежала не Краснову.
Её принёс Рашидов — в марте, на плановом обходе, между делом, как он всегда приносил вещи, которые считал важными: без предисловий, просто как факт.
— Виктор Семёнович. Люди устали.
— Знаю.
— Нет, не так. — Рашидов остановился у третьего участка, повернулся к нему. — Они работают хорошо. Претензий нет. Но они пять лет живут как на войне — сначала путч, потом распад, потом ваучеры, потом бартер, потом задержки, потом схемы в закупках. Каждый год — что-то. — Он помолчал. — Люди должны иногда праздновать. Не потому что есть повод. Потому что без этого — сохнут.
Краснов смотрел на него.
— Ты про корпоратив.
— Я про то, что на нормальных предприятиях делают для людей. — Рашидов не любил слова «корпоратив» — иностранное, новое, непривычное. — Собрать всех. Накормить. Дать музыку. Показать: мы живы, мы держимся, и это можно отпраздновать.
— Это деньги.
— Деньги, — согласился Рашидов. — Но правильные деньги. Я видел, как после Женевы в восемьдесят пятом люди работали. Вы помните?
Краснов помнил. После возвращения с Женевского автосалона завод работал по-другому — не быстрее, а с другим ощущением себя. Как будто кто-то показал им: то, что вы делаете, — это не стыдно, это можно показывать миру.
— Помню, — сказал он.
— Вот. — Рашидов кивнул. — Праздник делает то же самое. Только дешевле, чем Женева.
Краснов думал об этом три дня. Потом позвонил Хаусу.
Хаус к тому времени уже официально вышел на пенсию — это случилось в начале года, тихо, без церемоний, как он всё делал. Краснов узнал из короткого письма: «Ухожу с первого января. Если будете в Штутгарте — заходите». Он тогда ответил, что в Штутгарте в ближайшее время не будет, но приглашает Хауса в Тольятти — осенью, на юбилей завода, двадцать лет с начала производства.
Хаус ответил через неделю: «Приеду».
Это было неожиданно. Краснов не был уверен, что тот согласится, — Хаус не любил церемоний, дальних поездок, многолюдья. Но, видимо, двадцать лет — достаточный повод даже для Хауса. Или он просто хотел попрощаться с заводом, который наблюдал издали все эти годы.
Праздник назначили на октябрь. Петухов составил смету, поморщился, подписал. Площадку нашли на набережной — большой крытый павильон, который обычно стоял закрытым. Рашидов взял на себя организацию столов и кухни: он знал, кто и как готовит, кому можно доверить, кому нет. Краснов занялся программой.
Со звездой получилось через знакомого в самарской филармонии. Михаил Шуфутинский — тот в девяносто седьмом активно ездил по России, возвращался, как он сам говорил, к своим. Запросил немало. Краснов подписал — Петухов смотрел на сумму с видом человека, который сделал всё, что мог, и теперь умывает руки.
— Это оправдается, — сказал Краснов.
— Я верю вам, — сказал Петухов. — Просто больно смотреть.
Хаус прилетел за два дня до праздника.
Краснов встретил его в аэропорту Самары. Хаус вышел из зоны прилёта один, с небольшим чемоданом, в той же манере, с которой делал всё: без лишних движений, по прямой линии к цели. Выглядел он — Краснов смотрел на него и отмечал — старше, чем в прошлый раз, но не слабее. Просто старше, как стареют хорошие станки: точность та же, только металл чуть темнее.
— Хаус.
— Краснов. — Они пожали руки. Хаус оглядел его коротко. — Вы выглядите как человек, который не спит достаточно.
— Я и не сплю достаточно.
— Это плохая практика.
— Я знаю. Машина здесь.
Они ехали через Самару молча — Хаус смотрел в окно. Краснов не заполнял тишину, он научился этому с первых совместных поездок: Хаус смотрел, думал, формулировал, и мешать этому не стоило.
— У вас изменилось, — сказал Хаус наконец.
— Что именно?
— Не знаю ещё. — Он продолжал смотреть в окно. — Ларьки везде. Реклама. — Пауза. — В восемьдесят девятом этого не было.
— В восемьдесят девятом многого не было.
— Да. — Хаус помолчал. — Люди выглядят… — он подбирал по-русски, — … беспокойными. На улице. В аэропорту.
— Время беспокойное.
— Время везде беспокойное. — Хаус повернулся от окна. — Но здесь это видно на лицах. В Германии люди беспокоятся внутри. Здесь — снаружи.
Краснов усмехнулся.
— Это наблюдение или диагноз?
— Наблюдение. Диагнозы — не моя специальность.
На следующий день Краснов провёл его по заводу.
Не официально — без свиты, без программы. Просто прошли. Хаус шёл медленно, останавливался, смотрел — на станки, на оснастку, на людей. Иногда что-то спрашивал — технически, конкретно. Краснов отвечал. Рашидов встретился им в цехе три, пожал Хаусу руку, сказал несколько слов — Хаус ответил по-немецки, и Рашидов кивнул, не понимая языка, но понимая интонацию.
У линии сборки Хаус остановился надолго.
— Здесь изменилось, — сказал он.
— Операционные карты, — сказал Краснов. — Переписали в восемьдесят втором, потом ещё раз в восемьдесят восьмом. Последовательность операций, допуски, контрольные точки.
— Я вижу. — Хаус смотрел на линию. — Движения стали экономнее. Рабочие не ищут инструмент, он там, где должен быть. Это не само по себе. Это система.
— Это Рашидов и его мастера.
— Нет. — Хаус повернулся к нему. — Рашидов исполняет. Система — ваша. Рашидов делает её живой. Разница важная.
Краснов не ответил.
Они вышли покурить на технический двор — Хаус курил трубку, редко, по привычке, не для никотина. Закурил, пустил дым, посмотрел на корпуса.
— Краснов. Я был в Москве два дня назад, до вас.
— Знаю, вы писали.
— Я ходил по городу. Смотрел на людей. — Хаус помолчал. — Вы понимаете, я бывал в России много раз — в советское время, в перестройку, сейчас. Я вижу разницу. — Он пустил дым. — В советское время люди выглядели… не счастливыми, но устойчивыми. Как будто знали, что завтра будет похоже на сегодня. Это давало что-то. Стабильность, пусть бедную.
— Да.
— Сейчас в Москве это ушло. Люди смотрят… — он снова подбирал русское слово, — … сжато. Как будто ждут удара. — Хаус посмотрел на него. — Я видел такое в Германии в восемьдесят третьем, когда была безработица. Страх, который носят в теле.
— Здесь это есть, — согласился Краснов.
— Здесь это есть, — повторил Хаус. — Но вот что странно. — Он кивнул в сторону цехов, откуда они пришли. — Здесь — нет. На вашем заводе этого нет. Я смотрел на лица. Усталость есть. Озабоченность есть. Но этого сжатого страха — нет. — Пауза. — Это редкость для России сейчас. Я не ожидал.