Искупление

Следующие десять дней превратились в непрерывную подготовку. Камера осталась лишь местом, где я спал. Всё остальное время меня учили.

Допросы никуда не исчезли. Наоборот, их стало ещё больше. Следователи менялись по несколько раз за день. Кто из них был настоящий, а кто участвовал в операции понять было невозможно. Одни давили угрозами, другие разговаривали почти по-дружески, третьи откровенно провоцировали, сыпали оскорблениями, издевались… Вот с последними я держался с огромным трудом. Дать в морду кабинетному мудаку, который никогда в жизни не слышал, как свистят над головой пули стало моим почти навязчивым желанием. Но я держался, а допросы продолжались. Следователи путали даты, фамилии, возвращались к уже пройденным вопросам, заставляли десятки раз пересказывать одну и ту же историю. Любая моя заминка разбиралась сразу после ухода очередного следователя. Постепенно легенда переставала быть набором выученных фраз и становилась моей собственной биографией.

Но это была лишь часть подготовки. Со мной снова занимались ориентированием. Только теперь без привычных карт, компаса и приборов. Меня учили определять направление по солнцу, звёздам, ветру, особенностям растительности, запоминать местность после одного прохода, удерживать в памяти десятки ориентиров. Часами заставляли смотреть на фотографии, карты и аэрофотоснимки разных районов юга Анголы и севера Намибии, пока я не начинал узнавать отдельные холмы, изгибы рек, дороги и просеки так же уверенно, как улицы собственного города.

Особое внимание уделяли одному вопросу — как определить координаты места, где меня будут держать, если никаких приборов у меня не окажется. Нужно было научиться вычислять их по косвенным признакам, запоминать расстояния, направление движения, время в пути, количество переправ, особенности рельефа, всё, что потом позволит восстановить маршрут по памяти.

Отдельно разбирали связь. Кодовые фразы, которые даже после перевода на английский или португальский язык не потеряют смысл. Каждое слово могло стать шифровкой, а каждая запятая — условным знаком. Мы часами отрабатывали подобные варианты. Рации у меня, точно не будет, значит, сообщить сведения придётся любым способом, который подвернётся. Через журналистов, если меня покажут иностранной прессе. Через письма, если разрешат переписку. Через представителей Красного Креста. Через случайную фразу, сказанную во время интервью.

Не меньше времени уходило на подготовку к плену. Как вести себя на допросах. Где можно уступить, а где нельзя. Как отвечать так, чтобы тебе верили, но при этом не дать противнику ничего действительно ценного. Как выдерживать многочасовые разговоры, провокации, угрозы и ожидание, не теряя контроля над собой.

И, наконец, буш. Меня снова заставляли вспоминать всё, чему учили ещё в центре подготовки. Как добывать воду, что можно есть, как определить приближение сезона дождей, как избежать встречи с крупными хищниками и ядовитыми змеями, как пережить несколько суток без пищи, как двигаться, не оставляя заметных следов, и как сохранить силы, если придётся идти десятки километров под конвоем. Меня готовили к тому, что я окажусь в плену. И всё задание начнётся именно с этого.

Ночь перед отправкой оказалась самой короткой за всё время подготовки. Меня разбудили уже далеко за полночь. Климов и Соколов вошли в мою камеру и уселись на стулья. Соколов заговорил первым.

— Всё. На этом подготовка заканчивается. Дальше никаких инструкций не будет. Операция начинается завтра утром, мы и так уже сильно затянули.

Он несколько секунд смотрел мне прямо в глаза, словно хотел убедиться, что я действительно понял смысл сказанного.

— Запомни главное. До линии фронта тебя сопровождают люди, которые ничего не знают об операции. Для них ты арестованный по обвинению в измене. Именно поэтому не жди ни разговоров, ни человеческого отношения.

Я молча кивнул.

— На нейтральной полосе тебя поведут показывать тайник с деньгами, — продолжил он. — Это официальная версия. Конвой будет считать, что ты решил сотрудничать со следствием. Когда появится возможность для побега, они попытаются тебя остановить. Не для вида. По-настоящему. Всё должно выглядеть убедительно.

— А если пристрелят?

— Стрелять на нейтралке никто не будет до последнего. Начать там стрельбу, значит обнаружить себя и вызвать ответный огонь со стороны противника, так что будут пытаться остановить другими способами. Наручники снимать тебя научили, а те несколько человек, которым положено знать правду, свою задачу выполнят. Тебе дадут шанс уйти. Дальше ты останешься один.

Климов всё это время молчал. Потом поднялся со стула.

— После побега ты для Советского Союза преступник. Не только для юаровцев. Для всех. Если тебя увидят наши, не посвящённые в операцию, задерживать будут всерьёз.

— Это я уже понял, не повторяйтесь. — Я усмехнулся — Ты талдычишь это каждый день по сто раз, и я уже в это почти верю.

— Повторю в сто первый. — Климов покачал головой. — Ты больше не младший лейтенант ГРУ, не советник и не герой войны. Ты беглый уголовник, предавший Родину. Так тебя будут знать все, кроме нескольких человек. Чем убедительнее в это поверят окружающие, тем больше у тебя шансов выполнить задачу.

Я ничего не ответил, только тяжело вздохнул. Надоел уже, честное слово… Несколько секунд в камере стояла тишина.

— Вопросы есть? — спросил Соколов.

Я подумал и отрицательно покачал головой. Все вопросы закончились ещё десять дней назад.

— Тогда отдыхай, — сказал он. — Подъём в четыре утра.

Климов и Соколов ушли, а я тут же провалился в сон. Устал я сильно, да и после десяти дней постоянной нервотрепки даже предстоящая отправка за линию фронта в Африке, не могла заставить меня отказаться от сна.

Казалось я только закрыл глаза, а дверь камеры открылась вновь, за окном ещё было темно.

— На выход.

Наручники защёлкнулись на запястьях привычным движением. Обыск провели молча, быстро и тщательно. Потом вывели во двор. Под навесом уже урчал двигатель грузовика. Конвой был незнакомым и довольно внушительный. Шесть человек бойцов и офицер. Никто не представился. Никто не сказал ни слова сверх необходимого. Меня посадили в кузов между двумя автоматчиками. Брезент опустили, лязгнул замок, и машина медленно выкатилась за ворота комендатуры. Подготовка закончилась. Теперь начиналась сама операция.