Страница 87 из 137
— Болевой шок, нарушение гормональной системы, повреждение нервных окончаний. Связь уже двусторонняя, поэтому пострадать может и Данил.
Я смотрю на тёмный узор.
— То есть я связана с ним навсегда?
— Я бы пока не использовал слово «навсегда». Медицинских данных недостаточно. Первые месяцы метка будет особенно активной. Потом реакция на расстояние ослабнет.
— Насколько далеко я смогу находиться?
— Сегодня — в пределах нескольких километров. Через неделю, если показатели останутся стабильными, расстояние внутри города не должно причинять сильной боли. Дальше будем наблюдать.
Значит, я могу уйти.
Не сегодня далеко. Не сразу в другой город.
Но могу.
— Метка заставит меня хотеть быть рядом? — спрашиваю я.
Врач понимает, что именно волнует.
— Она усиливает уже существующие эмоции, телесную реакцию и тревогу при разлуке. Новые чувства создать не должна.
— То есть если мне захочется вернуться, я не пойму, это моё решение или связь?
— В первые дни различить будет сложно. Поэтому не принимайте важных решений под давлением боли или гона.
Очень своевременный совет.
Все важные решения мы уже принимаем.
После обследования мне обрабатывают укус и наклеивают тонкую прозрачную повязку, которая не скрывает узор. Затем проводят в небольшую палату. Данил находится в соседней.
Дверь между комнатами оставляют открытой.
Он сидит на кровати без рубашки. Плечо зашивают заново, левую руку фиксируют мягкой повязкой к корпусу. На тумбочке стоят лекарства и стакан воды.
— Что сказали? — спрашивает он.
— Я остаюсь бетой.
— Знаю.
— Откуда?
— Почувствовал облегчение.
— Перестань разбирать мои эмоции.
— Не могу.
— Тогда хотя бы не комментируй каждую.
— Это скучно.
Я сажусь на кресло у окна, сохраняя расстояние.
— Связь не заставляет меня тебя любить.
Данил щурится.
— Ты спросила?
— Да.
— И что ответили?
— Она усиливает то, что уже есть.
— Отлично.
— Для тебя всё отлично.
— Ты сама пришла ко мне во время гона.
Лицо снова вспыхивает.
— Это было моё решение одной ночью.
— Достаточно.
— Нет.
— Для метки оказалось достаточно.
Я отворачиваюсь к окну.
За стеклом виднеется закрытый двор клиники, чистые дорожки и чёрные автомобили возле служебного входа. Снег перестаёт, на сером небе появляется светлая полоса.
— Данил, — произношу я, не оборачиваясь. — Почему ты подписал соглашение о помолвке?
— Отец уже рассказал основу.
— Хочу услышать от тебя.
Он молчит несколько секунд.
— После «Рубежа» дело пытались снова открыть. Отец Корсакова давил через прессу и прокуратуру. Компания потеряла два крупных кредита. Вольские выкупили часть долга и дали гарантии банкам.
— В обмен на свадьбу?
— На публичную помолвку и будущий брак.
— Ты согласился ради компании?
— Ради контроля над своим трастом. Отец собирался ограничить мне доступ к деньгам и назначить управляющего, пока я не закончу университет.
— То есть ты подписал ради собственной свободы.
— Да.
Он даже не пытается сделать поступок благороднее.
— Арина тоже согласилась добровольно?
— Да.
— Почему?
— Ей нравилось имя Громовых, будущая доля в компании и идея получить сильного альфу.
— А ты ей нравился?
— Думаю, да.
— Ты не знаешь?
— Не спрашивал.
— Вы вообще разговаривали?
— Иногда.
— О чём?
— Она рассказывала о свадьбе. Я говорил, что её не будет.
— И после этого приезжал с ней на мероприятия.
— По условиям договора.
— Позволял называть себя женихом.
— Мне было всё равно.
Я поворачиваюсь к нему.
— Вот именно. Тебе было всё равно, поэтому Арина продолжала ждать, семьи строили планы, а я ничего не знала. Ты решил, что чужие ожидания значения не имеют, пока они не мешают тебе.
— Да.
— Ты понимаешь, насколько это жестоко?
— Понимаю.
— И что будешь делать?
— Расторгну соглашение, выплачу компенсацию и публично скажу, что свадьбы не будет.
— А перед Ариной извинишься?
Данил смотрит на меня так, будто я предлагаю ему добровольно лечь в камеру.
— За что?
— За то, что год позволял ей считать помолвку настоящей.
— Я говорил, что не женюсь.
— Но не расторг договор.
— Это её ошибка.
— Удобно.
— Мира, ты хочешь, чтобы я поехал к другой женщине, сел перед ней и обсуждал чувства?
— Я хочу понять, способен ли ты признать, что причинил кому-то вред не кулаками.
Он замолкает.
Ответа не следует.
В палату входит следователь. За ним медсестра приносит стул и ставит возле двери.
— Я поговорю с каждым отдельно, — говорит мужчина.
— Со мной можете здесь, — отвечаю я.
Данил сразу возражает:
— Я останусь.
— Нет, — произношу я.
Он поворачивает голову.
— Почему?
— Это мои показания.
— Речь о Корсакове.
— Именно.
Следователь смотрит на него:
— Подождите в соседней комнате.
Несколько секунд Данил сидит неподвижно.
Я уже готовлюсь к спору, но он поднимается, берёт стакан воды и проходит к себе. Дверь оставляет открытой.
— Закройте, пожалуйста, — прошу я.
Его челюсть напрягается.
— Мира.
— Я позову, если станет плохо.
Следователь спокойно ждёт.
Данил закрывает дверь.
Это маленькая уступка.
Но он делает её сам.
Я подробно рассказываю о сообщении с номера Антона, звонке, требованиях Корсакова, дороге к складу, камерах и попытке спровоцировать убийство. Следователь записывает, уточняет время и последовательность действий. Отдельно спрашивает, почему я не сообщаю полиции сразу.
— Я боялась, что Антона убьют до приезда группы.
— Вы понимали, что подвергаете себя опасности?
— Да.
— Почему оставили адрес Данилу Громову?
— Потому что знала, что он меня найдёт.
— Вы рассчитывали на его вмешательство.
— Да.
— Добровольно?
Я смотрю на закрытую дверь соседней палаты.
— В этой ситуации — да.
Он записывает ответ.
— Антон Крылов подтвердил ваши слова. Его уже отпустили после осмотра, но несколько дней он проведёт под охраной. Корсаков задержан. Его люди дают показания. Основная линия закрыта.
— Он больше не сможет выйти?