Дождь

Смешно, если честно. Я никогда не давала уроков и не читала книжек, а вот это чувствую кожей момент, когда мужчина уже всё решил внутри, но боится сделать первым, и стоит на пороге, и ждёт, чтобы ты сказала «можно». Дима стоял на этом пороге всей своей нервной рукой на стойке. И я могла сказать «нет», тогда бы он убрал руку, засмеялся, свёл всё к шутке, и ушёл бы уже никем. Могла сказать «да», но это было бы грубо и рано, я не люблю грубо и рано. Я не сделала ни того, ни другого. Я улыбнулась. Не ему специально так, вообще, будто своим мыслям. И начала убирать посуду. Взяла его кружку из-под руки он чуть отдёрнул ладонь, понесла к раковине. Спиной к нему. Вот и всё. Но это тоже был ответ, и он его услышал, потому что не встал и не ушёл. Он остался сидеть, и по спине я чувствовала, что он сидит и смотрит, и понимает: я не отказала. Я поставила чашку и стала её мыть, медленно, слушая, как за спиной он молчит. Молчание вдвоём — это уже почти интимность. Дальше только детали и время.

Он ушёл минут через десять. Сказал что-то дежурное — увидимся, спасибо, ну ты держись. Я мыла стаканы и не оборачивалась. Слышала, как он идёт к двери, как

берётся за ручку, как впускает холод.

И на пороге он оглянулся.

Я знала, что оглянется. Поэтому и не оборачивалась. Не потому, что не хотела на него посмотреть, а потому что уже видела всё наперёд, как видишь конец фразы, которую сама начала. Если бы я обернулась, мы бы встретились глазами, и это было бы поровну. А так — он оглянулся на мою спину, на затылок, на руки в пене, и унёс это с собой в ноябрь. Дверь стукнула. Стало тихо. Я домыла последний стакан, поставила его сушиться донышком вверх и подумала совершенно спокойно, без единой лишней ноты внутри, что вот теперь можно.

Восемь вечера, а в квартире уже глухая ночь. Такая, какая бывает только зимой в новостройке, где за окном не деревья, а другой такой же дом, и в нём тоже кто-то сидит у экрана. Лёша за столом, спиной к комнате. Ноутбук, второй монитор рядом, зелёные и красные столбики. Мышь щёлкает коротко, ровно, как капает кран, который так и не починили. Я лежу на диване, ногами на подлокотнике, телефон у лица, и уже минут двадцать не читаю то, что вроде бы читаю.

Хорошая картинка. Я это без иронии хорошая. Тепло, тихо, чайник недавно кипел, на кухне два эклера, которые я не съем, и он не съест, они так и засохнут.

Никто никуда не спешит. Если бы кто-то заглянул в окно с того, соседнего дома, он бы увидел молодую пару вечером буднего дня и подумал: вот у людей всё в

порядке. И он был бы прав. У людей всё в порядке.

Я его люблю.

Это даже не вопрос, тут не о чем спорить. Я смотрю на его затылок, на то, как он трёт шею левой рукой, не отрываясь от графика, и внутри у меня тепло, самое настоящее, без подделки. Я знаю этот затылок наизусть. Я знаю, что он сейчас скажет «блин» тихо, себе под нос, если свеча пойдёт не туда, и он говорит «блин», еле слышно, и я улыбаюсь в темноте.

Вопрос не в этом. Вопрос в том, почему это ничего не отменяет.

Вот бы кто-нибудь объяснил. Не мне, вообще. Есть же где-то люди, которые считают, что любовь и всё остальное как-то связаны: любишь — значит не станешь,

не любишь — вот тогда да. Красивая арифметика. Только у меня она не сходится, и я не мучаюсь, что не сходится. Я люблю его вот прямо сейчас, глядя на эту шею,

и то, другое, лежит рядом с этой любовью, не мешая ей, как две вещи на одной полке. Я даже не ищу, где тут ошибка. Наверное, потому что чувствую: ошибки нет.

Есть просто я, вот такая.

— Ты хлеб купила? — спрашивает он, не оборачиваясь.

— Купила. Чёрный только....

— Ага.

Пауза. Мышь щёлкнула. Он снова ушёл в экран, и я снова осталась с его затылком.

Вот это и есть мы. Я знаю пары, где кричат, где швыряют, где молчат так, что стены гудят. У нас ничего этого нет. У нас ровно. Ровное, тёплое, предсказуемое, как этот его график, который к вечеру всегда сглаживается. Иногда мне кажется, что мы и есть график. Медленная линия, без пиков. И это хорошо. И одновременно — я вжимаюсь щекой в подушку, одновременно от этого хочется чего-то, чему я даже названия не даю вслух.

Я вспоминаю качели. Ни с того ни с сего, детские, во дворе на Ленинградской, с облезлой синей краской и цепями, которые холодили ладони. Я боялась их.

Не высоты. Высоты я как раз не боялась. Я боялась той секунды в самой верхней точке, когда качели уже остановились лететь вверх, но ещё не начали падать, и цепи вдруг провисают, обмякают в руках, и тебя на долю мгновения ничто не держит. Ты просто висишь. Ни вверх, ни вниз. Пустота под животом. Мне было лет семь, и я ненавидела эту секунду, отпускала одну руку, тормозила ногой, лишь бы не долетать до верха.

А потом, не помню, когда именно, но помню, что перестала бояться. И не просто перестала. Стала раскачиваться сильнее. Специально. Изо всех сил, чтобы дойти до этой точки, поймать это провисание цепей, эту невесомость, этот обрыв внутри, и удержать его на секунду дольше. То, чего боялась, я начала искать. Никто меня не учил. Просто в какой-то день я поняла, что вот эта пустота под животом не страшная. Что она лучшее, что есть на этих качелях. Всё остальное только чтобы до неё долететь.

Лёша встаёт, наливает себе воды из чайника, тёплой, он любит тёплую, идёт обратно. Проходит мимо дивана, кладёт ладонь мне на макушку, мимоходом, не глядя,

привычно, и садится. Рука тёплая. Мне хорошо от этой руки. Я это тоже не подделываю.

Я переворачиваюсь на другой бок. Лицом к спинке дивана, спиной к нему и к экрану. Просто так, устала лежать на правом. Он не замечает. Не оборачивается, не спрашивает, чего это я. Мышь щёлкает дальше.

Я не обижаюсь. Правда, ни капли. Раньше, может, кольнуло бы, заметь меня, обернись. Сейчас нет. Я просто отмечаю: не заметил. Складываю это к остальному,

что отмечаю за день. Тихо, аккуратно, как он складывает свои цифры. Он даже не знает, какой я хороший бухгалтер.

За окном соседний дом гасит одно окно, зажигает другое. Щёлк. Щёлк.

Тот первый раз я помню не по комнате и не по нему. Я помню дорогу домой.

Тот же маршрут, что всегда: от кофейни через дворы, потом вдоль Ленина, мимо «Спортмастера», у которого в витрине уже месяц стоят одни и те же манекены в

одних и тех же куртках — рыжий и синий, оба без голов, оба с поднятой рукой, будто ловят такси. Я шла и почему-то ждала, что они опустят руки. Что хоть что-то

будет иначе. Куртки те же, скидка та же — минус тридцать, красным по жёлтому. Стекло то же, с разводами от тряпки уборщицы, которая протирает витрину всегда

наискосок, слева направо.