Дождь

Я не то, чтобы ждала раскаяния. Я не дура и себя знаю: раскаяние — это не мой размер, оно на мне сидит как чужое пальто, широко в плечах. Но я ждала хоть

какого-то сдвига. Знака. Что мир, который только что впустил в себя новое, большое, тяжёлое, необратимое, как-то это отметит. Тряхнёт. Изменит освещение.

Что я перейду в другую версию улицы, а не в ту же самую, с теми же безголовыми манекенами.

Ничего. Светофор на перекрёстке моргнул зелёным человечком, отсчитал секунды, двенадцать, одиннадцать, десять, и я перешла дорогу вместе со всеми. С женщиной,

тянувшей за руку ребёнка. С мужиком в спецовке. Мы все перешли одинаково. Никто не обернулся на меня. И я поняла, что это, наверное, и есть самое честное во

всей истории — что никто не оборачивается.

В кино у измены всегда есть звук. Скрипка входит откуда-то из-за кадра, тянет одну ноту, чтобы зритель точно знал: вот, случилось, вот черта, вот она её

переступает, смотрите на её лицо. И у героини обязательно лицо. А у меня — трамвай. Он как раз отходил от остановки у «Магнита», звякнул раз, потом ещё, набрал

ход, и провода над ним коротко пыхнули синим. И пахло не грехом, не мужчиной, не чем-то там роковым — пахло выхлопом, разогретым за день асфальтом и жареной

курицей из палатки на углу. Вот и вся скрипка. Трамвай звенит, курица шкворчит. Аминь.

Я шла и прислушивалась к себе, как прислушиваешься к зубу после укола, уже не болит, но проверяешь языком, там ли он ещё, тот зуб. И ничего не находила.

Ни ямы, ни тошноты, ни этого литературного холода в груди. Было даже наоборот, что-то ровное, собранное. Что-то похожее на… я поискала слово и нашла, и сама

себе усмехнулась: похожее на удовлетворение. Профессиональное. Как будто я закрыла сложную смену, с очередью до дверей, с кофемашиной, которая капризничала, с тем клиентом, что три раза переделывал латте, закрыла и не сорвалась, не расплескала, всё сделала чисто. Сделала трудное и осталась цела.

Профессиональное удовлетворение. Надо же. Я даже головой качнула, идя мимо аптеки. Это ж каким местом надо думать, чтобы про такое — такими словами. Мне бы,

по всем правилам, сейчас стоять у этой аптеки и глотать что-нибудь от совести, а я иду и мысленно ставлю себе галочку в табеле. Молодец, Алиса. Уложилась в

норматив.

Но смешно было не по-злому. Смешно было спокойно. Я не оправдывалась даже перед собой, а это, я потом поняла, и есть самое интересное. Люди же обычно как:

сделают и тут же начинают внутри строить оправдание, целую конструкцию, лишь бы устоять. А мне нечего было строить. Мне не перед кем было. Я просто отметила

факт — вот, было, и пошла дальше, мимо витрины, мимо трамвая, мимо курицы.

У подъезда я остановилась, набрала код. Дверь тяжёлая, с доводчиком, который вечно не срабатывает, и её надо придержать плечом, иначе прищемит. Я придержала.

В подъезде пахло краской, где-то на верхних этажах опять что-то доделывали, новостройка, вечная стройка внутри стройки. Я нажала кнопку лифта. Загорелась

стрелка вверх, потом циферки поехали вниз — шесть, пять, четыре.

Лёша дома. Сидит перед экраном, график к вечеру сгладился, он расслабился, налил себе воды, тёплой. Может, поставил чайник и забыл. И я подумала о нём, вот

прямо тут, у лифта, с этими цифрами, шесть, пять, четыре, подумала тепло. Без всякого усилия, без «надо». Просто представила его затылок, его руку на клавиатуре, то, как он обернётся, когда я войду, скажет «пришла?», не отрываясь от экрана, и мне стало хорошо от этой мысли, как от той его тёплой руки на макушке.

И вот это удивило меня больше всего. Не то, что я не жалею. А то, что одно другому не мешает. Что я стою в подъезде, пахнущем краской, полчаса как от Димы, и думаю о Лёше тепло, и никакая трещина между этими двумя вещами не проходит. Их просто две. Как два окна в соседнем доме. Одно гаснет, другое горит. И оба, мои.

Кран открывается тяжело, с рывком, как всё в этой квартире. Вода идёт сначала холодная, потом теплеет, и я подставляю под неё кружку. Лёшину, с отколотым

краем у ручки, он всё грозится выбросить и не выбрасывает. Мою медленно. Пальцами. Губка где-то за смесителем, но мне не нужна губка, мне нужно просто держать

тёплую керамику под тёплой водой и смотреть в окно, где тот же двор, что и всегда, детская площадка, две машины, тополь, который дворники всё грозятся спилить и не спиливают.

Лёша ушёл в комнату. Я слышала, как скрипнул стул, как щёлкнул монитор, он уже там, в своих цифрах, и меня для него сейчас нет, есть график, который откроется и поедет, зелёный или красный. Мне это, если честно, удобно. Мне вообще многое в нём удобно, и я давно перестала стыдиться этого слова. Удобно, не значит мало. Удобно, это когда не надо каждую минуту доказывать, что ты тут.

Вода греет ладони. Я поворачиваю кружку.

И вот стою я так и думаю. А ведь я не злая. Правда. Я перебираю себя, как перебирают крупу, и не нахожу там злости. Я не хочу, чтобы кому-то было плохо. Мне не в радость чужая боль, я не из тех, кто наблюдает и наслаждается. Мне просто иногда нужно подойти к краю. Посмотреть вниз. Постоять там, где сердце ускоряется само, без всякой кофемашины и без очереди до дверей. А потом, отойти. Целой. Вот и весь фокус. Весь мой фокус в том, что я умею отойти. Не падаю. Другие падают, а я нет.

Или думаю, что нет. Это я тоже про себя знаю. Что «умею» и «думаю, что умею».

Дима вчера был не такой.

Я ставлю кружку на сушилку донышком вверх, вода стекает тонкой ниткой. Дима был чуть тише. Чуть скованнее. Обычно он говорит без пауз, заполняет собой всё, а вчера — паузы. Смотрел куда-то мимо, потом ловил себя, возвращался. Один раз засмеялся не там, где смешно. Я это заметила, как замечаю трещину на чашке, есть трещина, вот она, и не стала домысливать, откуда. Отметила и убрала. У меня для таких вещей отдельная полка, высокая, куда я складываю всё, что не требует ответа прямо сейчас. Потом разберу. Или не разберу. Полка большая.

Закрываю кран. В квартире тихо, только из комнаты сухой перестук клавиш, редкий, как капель. Полотенце висит на ручке духовки. Жёлтое, с лимонами, крупными, наглыми, нарисованными так, будто художник никогда не видел настоящего лимона, а слышал только, что они бывают. Лёша купил его на рынке, у бабки в пуховом платке, и всю дорогу домой смеялся: смотри, говорит, они же как из мультика, они же светятся, кому такое в голову пришло. И повесил сам. И каждое утро оно тут. Я вытираю руки. Ткань жёсткая, новая ещё, не размягчилась от стирок. Лимоны под пальцами.