Страница 63 из 81
Ещё в первый день, когда она сидела на диване в гостиной и смотрела на меня так, будто уже чувствовала недосказанность.
Я должен был признаться.
Я несколько раз начинал.
Например, вечером, когда мы сидели на террасе, я уже почти сказал.
— Карин…
Она повернулась ко мне, сонная, расслабленная, с чашкой в руках.
— Мм?
И улыбнулась.
Так доверчиво, тепло, что у меня всё внутри трусливо сжалось перед этой маленькой женщиной.
Я струсил.
Поцеловал её вместо того, чтобы сказать правду. И она ответила.
А потом было уже поздно говорить.
Потому что мы снова забыли про время и весь мир за пределами спальни.
Так проходили дни.
Утро сменялось жарким полднем.
Полдень — ленивым вечером.
Вечер — ночью, после которой мы просыпались другими и всё равно хотели друг друга так, будто до этого ничего не было.
Я думал, что рано или поздно насыщусь.
Глупость.
Кариной невозможно было насытиться.
Её хотелось снова и снова.
В смехе. В споре. В сонном взгляде.
В том, как она произносила моё имя, когда больше не пыталась держать себя в руках.
В том, как после близости становилась мягкой, почти беззащитной.
И каждый раз, когда она прижималась ко мне, я думал одно и то же: «
она моя
».
Не потому что принадлежит.
Не потому что можно поставить печать.
А потому что я уже принадлежал ей куда сильнее, чем готов был признать.
Последнее утро наступило рано.
Чемоданы стояли в гостиной у двери.
Дом, ещё вчера пахнущий нами, вдруг стал чужим.
Словно уже начал отпускать нас раньше, чем мы были готовы уйти.
Карина ходила по комнатам молча.
Собирала косметику из ванной.
Нашла в спальне свою книгу, раскрытую на той же странице, где остановилась несколько дней назад.
Она почти не говорила.
И меня это напрягало сильнее, чем любые её вопросы.
Я вынес сумки в машину, вернулся в дом и нашёл её на террасе.
Карина стояла у перил, обняв себя руками, и смотрела вниз, туда, где между деревьями шумела Катунь.
Плечи у неё были напряжены.
Я подошёл ближе.
— Красивая.
Она не обернулась.
Только сильнее сжала пальцы на локтях.
— Я не хочу уезжать, — сказала тихо.
И в этих словах было столько беззащитности, что в груди всё сжалось.
Я подошёл сзади, обнял её и притянул к себе.
Карина не сопротивлялась. Наоборот прижалась спиной к моей груди.
— Я знаю.
— Нет, — она покачала головой. — Ты не понимаешь.
Голос дрогнул. Она плакала.
Просто стояла на террасе нашего временного дома и плакала, потому что не хотела возвращаться туда, где мы снова станем жить отдельно. Я всё понимал.
Я развернул её к себе.
— Карин.
Она опустила глаза.
— Прости. Я понимаю, что это глупо. Мы не можем тут остаться навсегда. У нас работа, учёба, блог, жизнь. Я всё понимаю.
— Посмотри на меня.
Она не сразу, но подняла взгляд.
Глаза её блестели, полные растерянности. Такие родные, что внутри у меня всё окончательно сложилось.
Не в тот момент. Раньше.
Наверное, ещё ночью, когда она уснула у меня на плече.
Я просто наконец перестал делать вид, что можно будет вернуться в Москву и снова разойтись по разным домам.
Нет. Нельзя.
Я не собирался возвращать её в одиночество. И себя — тоже.
— Это не глупо, — сказал я.
Она шумно вдохнула.
— Просто я привыкла к нам здесь. Понимаешь? К дому. К тому, что ты рядом. А теперь мы вернёмся, и всё снова станет... раздельным.
Последнее слово из её рта прозвучало почти с ненавистью.
И я понял, что тоже его ненавижу.
Раздельно. Отдельно. По домам. До завтра. Созвонимся. Увидимся после работы.
Нет.
К чёрту.
Я провёл большим пальцем по её щеке, стирая слезу.
— Ничего не станет раздельным.
Она нахмурилась.
— В смысле?
— В прямом. — я поймал её взгляд, — Мы вернёмся в Москву, ты соберёшь вещи, и я заберу тебя к себе.
Она замерла. Даже дышать перестала.
— Что?
— Что слышала.
— Ты сейчас опять ставишь меня перед фактом?
— Да.
Её губы дрогнули то ли от возмущения, то ли от того, что она вот-вот снова расплачется.
— Мы не можем просто взять и съехаться после двух недель отпуска.
— Можем.
— Это слишком быстро.
— Для кого?
Она открыла рот. Закрыла.
Я видел, как в ней тут же поднялась привычная паника.
Правильно.
Неправильно.
Быстро.
Люди так не делают.
Что скажут.
Что если не получится.
Я видел всё это почти физически.
И всё равно не собирался отступать.
— Послушай меня, — сказал я, удерживая её лицо в ладонях. — Я не хочу приезжать к тебе на час после работы. Не хочу уезжать от тебя ночью. Не хочу просыпаться без тебя, если уже знаю, каково это — просыпаться рядом. Не хочу делать вид, что после этих двух недель мы можем спокойно вернуться назад.
Она молчала.
— А если мы не уживёмся? — спросила она наконец.
— Значит, будем ругаться из-за кружек, полотенец, твоих баночек в ванной и моей привычки рано вставать.
Она всхлипнула и вдруг улыбнулась.
— У меня не так много баночек.
— Врёшь. Я всё видел.
— Ну... чуть-чуть. — засмеялась Карина.
— Вот и начнём с честности.
Она посмотрела на меня внимательнее, и я почувствовал, как внутри снова кольнула вина.
Честность.
Да.
Самое слабое место.
Самая большая трещина.
Я должен был сказать ей всё.
Не потом.
Не когда-нибудь.
Скоро.
Но сейчас она стояла передо мной и плакала от мысли, что мы будем жить отдельно.
И я
опять
не смог.
Снова
не смог разрушить этот момент.
Только поцеловал её в лоб.