Страница 62 из 81
Глава 24. Вместе.
После ночи с Кариной Алтай перестал быть просто местом отдыха.
Он стал нашим. Домом, в котором мы впервые просыпались вместе.
Террасой, где Карина сидела по утрам в моей футболке.
Кухней, на которой она смеялась, когда я пытался найти соль в шкафу, где сам же поставил её десять минут назад.
Лестницей, по которой я поднимал её на руках, потому что терпения дойти до спальни спокойно у меня не хватало почти никогда.
И кроватью, из которой мы слишком часто забывали выбираться вовремя.
Я планировал посмотреть с ней Алтай.
Честно.
У нас был маршрут. Мы отметили места, куда хотели съездить. Смотровые площадки, тропы, красивые дороги, водопады, кафе в горах, пару мест за Чемалом, где, как сказала хозяйка, «
обязательно нужно побывать, если приехали не только шашлыки жарить
».
Через неделю я посмотрел на этот список и понял, что мы провалили почти всё.
Не потому что погода была плохой. Не потому что устали.
А потому что каждый раз, когда мы собирались выйти из дома, Карина поворачивалась ко мне с растрёпанными волосами, сонными глазами и этой своей мягкой, ещё не до конца осознанной улыбкой — и все планы летели к чёрту.
Я мог выдержать многое.
Переговоры. Сделки. Давление.
Людей, которые годами пытались проверить меня на прочность.
Но Карину с её нежностью — нет.
Это оказалось выше моих сил.
Особенно когда она по утрам спускалась на кухню босиком, с отметинами сна на щеке, тянулась за чашкой на верхнюю полку и даже не замечала, как задирается край футболки.
В такие моменты во мне не оставалось ничего разумного. Только желание.
Я подходил к ней сзади, обнимал за талию и замирал, уткнувшись лицом в её волосы.
Карина сначала делала вид, что возмущается.
— Лёш, чай.
— Потом.
— У нас были планы.
— Были.
— Мы вообще поедем на экскурсию?
— Поедем.
— Когда?
Я разворачивал её к себе, поднимал на столешницу и смотрел, как она тут же забывает, что собиралась спорить.
— Потом, Красивая.
И это «потом» стало нашим самым частым словом.
Потом — весь мир.
Сначала — она.
Всегда она.
Я сходил с ума от того, как быстро Карина менялась рядом со мной.
В первые дни она всё ещё пыталась держаться за контроль. Смущалась после каждого слишком откровенного взгляда. Поправляла одежду, будто я не видел её без всего. Отворачивалась, когда краснела. Делала вид, что ей срочно нужно проверить телефон или сделать запись в блог.
А потом постепенно начала расслабляться.
Перестала вскакивать после поцелуев.
Перестала спрашивать, не пора ли нам куда-нибудь ехать, если мы проводили половину дня дома.
Однажды утром я проснулся от того, что она лежала рядом и водила пальцами по моей груди.
Не спешила. Не смущалась.
Просто гладила.
А я не двигался.
Дышал ровно, хотя внутри всё уже давно горело.
Не хотел спугнуть.
Не хотел нарушить этот момент.
Карина думала, что я сплю. Пальцы скользнули выше, к плечу, потом к шее, потом замерли у линии подбородка.
Я поймал её руку и поцеловал ладонь.
Она вздрогнула.
— Ты не спал?
— Нет.
Щёки у неё тут же вспыхнули.
Но руку она не забрала.
И вот это было важнее всего.
Она оставалась. Даже когда смущалась и боялась.
Когда внутри неё, я знал, ещё поднималась старая привычка спрятаться.
Она больше не убегала.
Я видел это во всём.
В том, как она оставляла свои вещи в моей комнате. Сначала случайно. Потом всё чаще. Сначала резинку для волос на тумбочке. Потом крем. Потом книгу, которую читала перед сном, хотя засыпала обычно после двух страниц, потому что я забирал её к себе и чтение неизбежно заканчивалось совсем другим.
Я видел это на кухне.
В наших совместных завтраках, которые легко переходили в долгие поцелуи у кухонной тумбы.
В том, как она стояла рядом, резала овощи, потом возмущалась, что я постоянно отвлекаю её объятиями.
— Я готовлю, между прочим. — говорила она.
И позволяла мне целовать себя в шею, пока нож лежал на разделочной доске, а кофе остывал.
Я видел это вечером.
Когда мы сидели на террасе, укрывшись одним пледом, пили травяной чай и ели её любимую чернику, которую я покупал каждый день. Карина показывала мне фиолетовый язык, смеялась, а потом вдруг становилась тихой.
Она смотрела на реку, на горы, на небо, которое к вечеру становилось нежно-серым с розовыми прожилками, и просто дышала.
Я никогда раньше не думал, что буду получать такое удовольствие от тишины.
От обычного вечера.
От Карины рядом, которая просто сидит рядом, пьёт чай из моей кружки и иногда кладёт голову мне на плечо.
Мне было мало её.
После каждой ночи.
После каждого утра.
После каждого её тихого выдоха у меня на груди.
Казалось бы, я получил то, чего так хотел. Она была рядом. В моих руках. В моей постели.
Но легче не стало.
Наоборот.
Чем больше Карина впускала меня, тем сильнее я понимал, что уже не смогу потом отступить.
Не смогу вернуть её в отдельную квартиру, в отдельную жизнь, в вечера, где я буду приезжать на час и уезжать, потому что «так правильно».
После Алтая это стало казаться абсурдом. Нелепостью. Почти наказанием.
Мы жили вместе всего две недели, а я уже привык.
К её голосу по утрам. К разбросанным на стуле шортам.
К её шампуню в ванной.
Она расслабилась.
Не просто телом.
Рядом со мной Карина начала переставать думать.
Не в плохом смысле.
Не становилась слабее, глупее, удобнее.
Она просто перестала всё время держать оборону.
Перестала просчитывать.
Перестала ждать подвоха в каждом хорошем моменте.
И от этого мне становилось хуже с каждым днём.
Потому что я знал: именно там, в этом новом доверии, моя ложь однажды ударит больнее всего.
Иногда эта мысль накрывала меня внезапно.
Посреди обычного дня.
Например, когда Карина сидела на кухонной столешнице, ела клубнику из тарелки и смеялась над моей попыткой вспомнить пароль от вайфая.
Или когда засыпала у меня на груди после близости, раскинув волосы по моей коже.
Или когда сонно бормотала:
— Не уходи.
Хотя я всего лишь собирался спуститься за водой.
В такие моменты внутри становилось тяжело.
Я должен был сказать.
Давно.