Страница 9 из 57
Его слова были язвительными — до скрипа зубовного, до желания ответить какой-нибудь остротой покрепче. Но в них сквозила подлинная, неподдельная усталость. Такая, когда уже нет сил даже на привычное высокомерие.
Аделин нахмурилась. Она как-то не думала, что быть «якорем» — не метафора, а самая что ни на есть физическая реальность, и что ее собственное состояние может влиять на него. Мысль была новой, неприятной и — как ни странно — чуть-чуть обнадеживающей. Значит, он не всесилен. Значит, и на него можно давить. И значит — она не просто беспомощная жертва в этой странной связке.
Она попыталась унять дрожь в коленях — ту самую, глупую, предательскую дрожь, которая не слушалась ее с самого утра. Выровняла дыхание. Сделала его глубоким, размеренным, как учил мастер Хейн перед сложными алхимическими синтезами. «Просто будь спокойной», — приказала она себе жестко, по-командирски. — «Ты — сосуд. Ты — скала. Ты — кусок дерева. Никаких эмоций».
Напряжение в воздухе вокруг Рэйла — то едва уловимое потрескивание, которое она не замечала, пока не попыталась его почувствовать, — чуть ослабло. Он даже слегка выдохнул — сквозь зубы, с облегчением, будто сбросил с плеч тяжелый мешок.
— Лучше, — сказал он, и в голосе его мелькнуло нечто, отдаленно напоминающее благодарность. — Спасибо. Теперь, если вы закончили с внезапными приступами заботы о ближнем, можем продолжить наш триумфальный променад к спасению?
Так они и дошли.
Дом был низенький, приземистый, почти вросший в землю, увитый старым, темным плющом, который лез повсюду — на стены, на крыльцо, на покосившийся водосточный желоб. Аделин остановилась перед дверью — тяжелой, дубовой, с выцветшей, выгоревшей на солнце вывеской: «Сушеные травы и добрые советы». Из трубы над крышей вился тонкий, ровный дымок — пахло от него корицей, яблочной сдобой и еще чем-то теплым, домашним, отчего вдруг защипало в носу.
— Здесь? — Рэйл скептически оглядел фасад. Его нос — тонкий, с горбинкой — чуть заметно дернулся, втягивая воздух. — Пахнет… чрезмерной душевностью. И корицей. Вы уверены, что нас здесь не сдадут первой же страже?
— Это Марта, — прошептала Аделин, и только теперь, только здесь, у этой низкой, надежной двери, позволила дрожи в коленях прорваться в голос. — Она была травницей — до того как вышла на покой. Принимала роды, лечила лихорадку, снимала сглаз. Она добрая. И она меня не выдаст.
Она постучала — особым ритмом: три коротких, два длинных. Так их учили когда-то давно, в другой жизни, когда Аделин была еще подростком и воровала у Марты ревень из палисадника.
За дврью наступила тишина. Затем — быстрые, шаркающие шаги, лязг тяжелого засова, скрип половиц.
Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель можно было разглядеть кусочек теплого, освещенного масляной лампой нутра. В щели показалось лицо — круглое, в седых, мелко завитых кудрях, с умными, навыкате глазами того редкого, пронзительно-голубого цвета, какой бывает у воды в горных озерах. Глаза эти широко раскрылись, скользнули по пустому, дрожащему воздуху на пороге — там, где стояла Аделин, — затем переметнулись к Рэйлу. И замерли.
Нос ведьмы — крупный, с легкой горбинкой, весь в мелких красных прожилках — дрогнул, втянул воздух. И она медленно, со вкусом, выдохнула.
— Дитинко мое, — сказала Марта тихо, почти ласково, обращаясь прямо в пустое пространство. — Иллюзия отражения, да еще и на дистанции… Ты, похоже, натворила таких дел, о которых я и думать боюсь. И привела гостя, перед которым мои старые чары — любительские поделки пятилетней давности. — Она перевела взгляд на Рэйла, и в ее глазах не было страха. Было — любопытство. Осторожное, настороженное, но любопытство. — Входите. Быстро.
Она распахнула дверь шире — настолько, что можно было протиснуться, не задев плечами косяк.
Как только Аделин переступила порог — босая, грязная, в разорванном халате, — Рэйл взмахнул рукой. Жест вышел резким, почти раздраженным — будто он стряхивал с пальцев надоевшую паутину. Та самая прохладная, серебристая оболочка, что окутывала Аделин с головы до ног, слетела с нее одним невесомым, шелестящим движением — и растворилась в воздухе комнаты, смешавшись с запахами корицы и сушеных трав, исчезла так же бесследно, как утренний туман под лучами солнца.
Дом встретил их теплом. Густым, плотным, почти осязаемым теплом, которое идет не от печки даже — от самой жизни, от долгого, обжитого быта. Пахло здесь сушеными травами — пучки их висели повсюду: на балках, на стенах, на веревках, протянутых от шкафа к шкафу. Пахло корицей — крепко, сладко, чуть горьковато. Пахло свежеиспеченным хлебом — откуда-то из глубины дома, из кухонной печи, доносился тот самый сдобный, маслянистый дух, от которого сводило скулы и урчало в животе. Повсюду, на полках, на подоконниках, на старом, застланном скатеркой столе, теснились банки с мазями, склянки с настоями, коробочки с этикетками, выведенными крупным, старательным почерком: «От кашля», «От бессонницы», «От дурного глаза». Здесь царил уютный, жилой хаос — полный жизни, суеты и какой-то древней, бабьей мудрости.
Как только дверь закрылась, заскрежетал засов, щелкнул замок, и Марта, уперев руки в бока — руки широкие, красные, с опухшими суставами, но крепкие, не потерявшие еще своей хватки, — окинула Аделин изучающим взглядом. Взгляд этот прошелся по спутанным волосам, по грязному лицу, по ссадинам на ладонях и коленях — и стал мягче. Тревожнее.
— По всему городу стражники бегают, как ошпаренные, — сказала Марта. — Ищут ученицу алхимика Хейна. Ту самую, которая, говорят, и хозяина прикончила, и демона призвала, и теперь скрывается в неизвестном направлении. Это, надеюсь, не про тебя?
— Мастер Хейн мертв, Марта. — Голос Аделин дрогнул — не от страха даже, а от накопившегося за эти часы напряжения, от невозможности больше держать все в себе. — Но я не убивала. Клянусь. Я нашла его уже мертвым. В лаборатории. В круге призыва.
— А это… — она махнула рукой в сторону Рэйла, который с вежливым, но ледяным интересом разглядывал сушеный венок белены над камином, — это… Рэйл. Он… появился.
— «Появился», — хмыкнула Марта. — Какое милое, невинное словечко для существа, от которого веет силой постарше этих стен. Я в своей жизни повидала много чего, девочка. И приворотов, и порч, и даже одного домового — пьяницу и дебошира, который выливал квашню на пол по ночам. Но такого… — она покачала головой, — такого я еще не чуяла.