Страница 1 из 57
Глава 1: Утро хаоса и тени
Аделин давно уже знала твердо: истинное утро на этом свете наступает вовсе не тогда, когда за окнами сереет влажная полоска зари и петухи перекликаются тоскливыми, еще сонными голосами. Нет. День начинается в тот самый миг, когда медный, с накипью по бокам, чайник на плите вдруг начинает свистеть — и свист его складывается в печальный, протяжный мотив, вроде тех, что бормочут себе под нос старые бродяги у ночных костров. Сегодня он выбрал куплет о затонувшем корабле — о том, как трюмы полнятся водой, а мачты трещат и никнут в соленые волны. Аделин, девушке с чуткой душой и приметливым глазом, это показалось скверным знаком.
— Замолчи, — пробормотала она, едва шевеля побелевшими губами. Ее длинные, в мелких рыжеватых веснушках пальцы бережно, с осторожностью сыпали в керамический тигель щепоть серебристой, пахнущей ночным холодом пыли лунного папоротника. — Ты мне концентрацию сбиваешь.
И чайник, будто обидевшись на такой тон, фальшиво, с надрывом взвизгнул — на какой-то самой высокой, ноте — и стих, только крышка его нервно подрагивала, да из-под нее тянулась тонкая струйка горячего, пара.
Дом, где обитала Аделин вместе с мастером Хейном, жил собственной жизнью — странной, уютной и беспорядочной, точно чулан старой актрисы. Узкие, скрипучие лестницы здесь не просто стояли, а чуть-чуть, лениво, ползли вбок, словно разминая затекшие члены. В кабинете хозяина, в тяжелых дубовых шкафах, книги вечно перешептывались и даже задирали друг друга — особенно громко спорили два фолианта о способах превращения свинца в золото, и спор их разрешался только к полуночи тихим, обиженным шелестом страниц. Там же, в углу, покрытый тончайшей, сероватой пылью, стоял старый глобус звездного неба: по ночам он неторопливо вращался сам собою, придумывая все новые созвездия — и к утру Аделин находила на его лаковой поверхности легкий, перламутровый налет, который таял на глазах едва лишь первый солнечный луч касался стекол.
И еще здесь обитало создание — латунное, гремящее и до безумия преданное, — механический кот по имени Клинг. Ему, подарку одного полоумного изобретателя, было все равно на законы физики. Он обожал две вещи: ловить солнечных зайчиков своими стеклянными зелеными глазами и сидеть на самом краю полки с хрупкими реактивами, свесив вниз свой чешуйчатый, из мелких шестеренок хвост, — причем сидеть с таким видом, будто именно здесь ему и предназначено было место от сотворения мира.
— Клииинг… — протянула Аделин певучим, усталым голосом, даже не поднимая головы от колбы, где варево ее набухало лиловым, прозрачным светом. Зелье это, по замыслу, должно было стать простым усилителем внимания — этакий магический кофе для усталого мозга, живительная влага для студента перед экзаменом. Цвет сегодня вышел почти правильным — лавандовым, невесомым. Оставалась самая последняя малость: капля эссенции мятного масла, терпкая и ледянящая. — Ради всего святого, слезь.
Клинг не спеша, с достоинством истинного философа, моргнул: его зрачки, стеклянные, с крошечными трещинками внутри, сузились и расширились снова. А потом из его брюха донеслось тихое, дробное урчание — так могла бы мурлыкать кофейная мельница, если бы ей пришла в голову такая шалость.
Аделин вздохнула, пожала плечами и капнула эссенцию — ровно одну каплю, круглую, маслянистую, с разводами на поверхности.
А в следующее мгновение случилось сразу три вещи, и все они — как это часто бывает в старых, зачарованных домах — случились не вовремя.
Во-первых, зелье в тигле издало радостный, утробный бульк, вспенилось и приобрело оттенок перламутра.
Во-вторых, чайник, которому надоело молчать, грянул финальный, отчаянный аккорд своей баллады о погибших моряках — такой пронзительный, что в буфете жалобно задребезжали чашки.
В-третьих, Клинг, испугавшись этого адского, металлического вопля, подпрыгнул кверху, зацепил хвостом склянку с сушеным мехом мандриллы, и та, опрокинувшись, распахнула горлышко — и розовое, сладковатое, похожее на пудру хорошенькой актрисы облачко окутало механическое животное с головы до кончика хвоста.
Наступила секунда — синяя, глубокая, полная звенящей тишины. Даже книги в кабинете примолкли.
Потом Клинг чихнул.
Чихнул он громко — «Пфф-ф-ф… БА-А-АХХ!» — и вместе с чихом из его медных ушей и из двух круглых вентиляционных отверстий на боках повалил густой, безобидный розовый дым, пахнущий одновременно и фиалкой, и жженой проволокой. Сам кот теперь сидел, растопырив усы из конской щетины, моргая изумленно и весь переливаясь радужной липкой пылью: он походил на праздничную хлопушку, только что давшую залп в честь Нового года.
Аделин медленно, с величественным спокойствием отчаянья, закрыла лицо ладонями. Пальцы у нее были узкие, в чернильных пятнах, на правом указательном — мозоль от пера. Она и сама не заметила, как за эти годы у нее появилась привычка теребить кончик своего длинного, острого носа, когда она нервничала.
— Вэйр! — раздался голос с лестницы.
Голос этот был сухой, четкий, словно звук надтреснутого стеклянного колпака. В нем не было ни гнева, ни веселья — только легкая, застарелая, как ревматизм у старого пристава, усталость от мира вообще и от своей ученицы в особенности.
На пороге кухни-лаборатории стоял мастер Хейн.
Он был высок, тонок и прям до жути — вылитая алхимическая реторта, вытянутая искусным стеклодувом. Седая, с желтизной, борода его была аккуратно заплетена в две тугие, гладенькие косы, а глаза — цвета старого льда на глухом зимнем озере — смотрели на дымящегося кота, на покрасневшую Аделин, на прекрасное перламутровое зелье в тигле. И при этом он молчал ровно столько, чтобы ученица успела вспомнить все свои грехи разом.
— Объясните мне этот жалкий балаган, — произнес он наконец, тонко, длинным костлявым пальцем указывая на Клинга. Кот же, надо отдать ему справедливость, с непоколебимым достоинством вылизывал свою блестящую лапу, совершенно игнорируя тонкую струйку дыма, все еще вившуюся из левого уха.
— Непреднамеренная активация пыли меха мандриллы, мастер, — выпалила Аделин единым духом, часто моргая и поправляя непослушную прядь темных, вечно сползающих волос. — Все этот проклятый чайник! Он напугал Клинга, а я как раз капала мятное… Но зелье-то вышло! Извольте взглянуть!
Она дрожащей рукой поднесла к нему тигель. Хейн, не торопясь, склонил голову набок, втянул воздух узкими, хищными ноздрями и даже не моргнул — только желваки на скулах обозначились резче.