Страница 7 из 57
Рэйл же просто шагнул в пустоту рядом с трубой. Не прыгнул, не спрыгнул — именно шагнул, спокойно, будто с крыльца на тротуар. И плавно, неторопливо скользнул вниз — словно его ноги касались невидимой, наклонной плоскости, словно само течение воздуха подхватило его и бережно опустило на землю.
Когда босые ступни Аделин коснулись мокрой, скользкой земли заросшего папоротником дворика, с крыши дома Хейна раздался отчаянный, надорванный крик: «Они сбежали! Во дворы! Скорее, обойти с тыла!».
Она прижалась спиной к холодной, сырой стене — штукатурка осыпалась, пахло известью и прелыми листьями. Сердце колотилось где-то в горле, в висках гудела кровь.
Рэйл стоял рядом — безупречный, невредимый, словно только что вышел с прогулки. Лишь легкая складка недовольства лежала между его бровей — такая бывает у человека, которому наступили на любимую мозоль. Он смотрел на грязные, дрожащие, в ссадинах руки Аделин, на ее испачканный пылью, ржавчиной и сажей халат, на спутанные, выбившиеся из косы волосы. Потом перевел взгляд на невидимую связь, которая пульсировала между ними слабым, золотистым свечением — доступным теперь только его глазам. Пульсировала ровно, спокойно, как здоровый пульс.
— Ну что ж, — тихо произнес он, и в его голосе уже не было прежней язвительной насмешки. Только холодная, трезвая, расчетливая оценка — как у завзятого игрока, который только что сорвал банк, но уже просчитывает следующий ход. — Похоже, мы в одной лодке. И она, замечу, весьма дырявая. Вы не думали о том, что для начала следовало бы разобраться, кто и зачем убил вашего старика? И почему я, скажем так, оказался на этом... празднике жизни именно в тот момент, когда его убили?
Аделин подняла на него глаза. Взгляд у нее был тяжелый, воспаленный от недосыпа и страха, но в глубине его — там, где кончалась паника, — уже разгоралась маленькая, упрямая искра.
— Думала, — ответила она хрипло, вытирая грязную щеку тыльной стороной ладони. Ладонь была в крови и пыли, отчего лицо покрылось грязными, траурными разводами. — Но для начала нам нужно где-то спрятаться. И найти мне штаны. В халате, — она дернула грязный подол, — по переулкам не очень-то побегаешь. Да и приметный он — мастер шил на заказ у портного Гильдии. Меня узнают за три квартала.
Уголок рта Рэйла дрогнул. Не улыбка еще, но что-то близкое — сдержанное, почти невольное движение, которое выдает живое, человеческое (насколько это слово применимо к демону) любопытство.
— Практично, — сказал он. — На редкость практично для той, кто только что устроила погром в собственной лаборатории, сбежала с места убийства и теперь находится в розыске как подозреваемая в сговоре с темными силами. Продолжайте в том же духе, возможно, вы меня еще удивите.
Они стояли в сыром, холодном полумраке дворика, прислушиваясь к отдаленному, нарастающему хаосу. Крики с крыши постепенно стихли — теперь слышался только мерный, тяжелый шум большого города, просыпающегося за стенами. Где-то хлопнула калитка, заскрипели колеса, петух прокричал свой тоскливый, надрывный предрассветный привет. В этой внезапной, зыбкой тишине осознание всей абсурдности происходящего накрыло Аделин с новой, почти сладкой силой.
Она только что сбежала от городской стражи по крышам — с существом из запретных гримуаров, с демоном, которого, по идее, должна была бояться до смерти. И это существо называло ее то «госпожой», то «недотепой», то «маленькой катастрофой» — но ни разу не назвало по имени.
Она обернулась к нему. Рэйл стоял неподвижно, изучая мшистую, осыпающуюся стену — словно пытался прочесть в узорах старых трещин что-то невероятно важное, сокровенное. Его профиль в бледном, разливающемся свете зари казался вырезанным из темного, почти черного янтаря — с четкой линией носа, с тяжелым, чувственным ртом.
— Аделин, — вдруг сказала она. Голос ее прозвучал неожиданно громко в утренней тишине — громко и как-то по-детски серьезно.
Рэйл медленно, с ленцой повернул голову. Его янтарные глаза — теперь, при свете дня, казавшиеся почти прозрачными, — без выражения скользнули по ее лицу. Только легкое движение брови — вопрос.
— Меня зовут Аделин. Аделин Вэйр.
Она выпрямила спину — насколько позволял грязный, разорванный халат — и подняла подбородок. Так, наверное, представляются на официальных приемах в Гильдии: с достоинством, с гордостью, с полным сознанием собственной значимости. Хотя сейчас она стояла в заросшем папоротником дворике, босиком, в одних разваливающихся тапках, и была похожа на огородное пугало после урагана.
— А то вы меня как только не называли, — продолжила она, — «госпожа», «недотепа», «маленькая катастрофа», «паникующая девица»... Думаю, раз уж нам предстоит — как вы выразились? — быть в одной лодке, можно перейти на имена. По-человечески.
Она замолчала. И почувствовала, как странно, неловко повисла тишина — только ветер шелестел папоротником, да где-то капала вода с водосточной трубы.
Демон замер, рассматривая ее с непроницаемым, застывшим лицом. Секунду. Другую. Затем — медленно, едва заметно — один угол его губ приподнялся. Не в усмешке — в чем-то более сложном, почти задумчивом.
— Аделин Вэйр, — повторил он, и ее имя на его языке — на том бархатном, вибрирующем в утреннем воздухе голосе — обрело вдруг странные, новые обертоны. Сделалось теплым, что ли. Или просто послышалось от усталости. — Означает ли это, что наши отношения переходят на новый уровень? От «пленник — призыватель» к «сообщники по несчастью»?
— Означает, — твердо сказала Аделин, чувствуя, как в груди разгорается та самая маленькая, упрямая искра, — что если мы собираемся выяснять, кто и зачем убил мастера Хейна, — а мы будем это выяснять, потому что я не собираюсь всю жизнь бегать от стражи в ночной рубашке, — то тащить друг друга за этот невидимый поводок и при этом не знать имен — последнее дело. Глупо и неудобно.
Рэйл молчал. Смотрел на нее — пристально, изучающе, как смотрят на только что купленную, но еще не распакованную вещь: интересно, что внутри, стоит ли овчинка выделки.
— Что ж, Рэйл. Теперь, когда формальности соблюдены... — Аделин перевела дух и кивнула в сторону узкого проулка, где между стенами уже занимался серый, молочный рассвет. — Вы сказали, знаете тысячу способов стать тенью. Есть среди них такой, чтобы сделать так, чтобы меня в этом халате не узнали на первой же улице? Потому что у меня в кошельке — три медяка, а в планах на сегодня — не дать себя повесить.