Страница 5 из 57
— Блестяще, — произнес Рэйл. Он стоял, прислонившись к полке с тимьяном, и сложил руки на груди. Сверху, с полки, на его идеальное плечо сыпались сухие лиловые цветочки. — Просто блестяще. Мы забежали в каморку размером с мое разочарование. Теперь они будут просто ждать — терпеливо, как умеют только люди, — пока мы не проголодаемся, или не захотим в уборную, или пока не подожгут дом вместе с нами. Прекрасная стратегия, моя госпожа. Практически гениальная.
— Заткнись! — прошипела Аделин, прижимаясь ухом к деревянной двери. Сердце колотилось так сильно, что пульс отдавался в висках глухими, болезненными толчками. За дверью она слышала сдержанную, нервную ругань, топот сапог, лязг металла и чей-то хриплый голос, выкрикивающий приказы: «Вызвать капитана! Живо! И захватите цепи, усиленные серебром!». — Это все ты виноват! Если бы ты не появился…
— Если бы ты не активировала круг, — парировал он беззлобно, даже с некоторой ленцой в голосе, — мы бы сейчас не стояли в этом милом чуланчике, обсуждая, кто из нас больший идиот. Взаимные обвинения — занятие бесплодное и скучное. Полагаю, сейчас в наших общих интересах покинуть это очаровательное жилище. У меня, знаете ли, в планах на вечность не было провести ее в кладовке с паникующей девицей в ночном белье.
— Как?! — Аделин обвела руками кладовку. — Дверь заперта снаружи. Окна — вон те, под потолком, — зарешечены железными прутьями. И решетки эти, между прочим, зачарованы от взлома. Сам мастер их ставил, я помню.
Рэйл медленно, очень медленно перевел взгляд на потолок.
Аделин проследила за его взглядом. Там, высоко, почти в полной темноте, среди толстых дубовых балок и серых клочьев паутины, виднелся квадратный люк — черный зев, ведущий на чердак, к дымоходам и водостокам. Задвижка на нем была открыта — видимо, мастер не закрыл ее после последней чистки печей.
— Превосходно, — пробормотала Аделин, оглядываясь по сторонам. Лестницы поблизости не было. Ни табурета, ни ящика, на который можно было бы встать. — Просто чудесно. Люк — в трех локтях от пола, а у нас даже стремянки нет.
— Сарказм — признак живого ума, — заметил Рэйл без тени насмешки, скорее констатируя факт. — Это радует. Ибо с глупой мне было бы еще скучнее.
Он оттолкнулся от полки — легко, беззвучно — и подошел к стене под самым люком. Его пальцы — длинные, с идеально ухоженными ногтями — пробежали по доскам, ощупывая крепления полок.
— Теперь слушайте внимательно, — сказал он, и в его голосе вдруг пропала вся игривость. Осталась только холодная, четкая деловитость. — Вы видите ту полку? Слева, над горшками с имбирем.
— Вижу.
— Она держится на одном гвозде. Давно жаждет свободы и теперь только и ждет, чтобы ей помогли. — Он повернулся к Аделин. Его глаза в полумраке кладовой горели ровным, янтарным светом. — Вонзите в стену рядом с ней ваш хрустальный кирпич. Не сильно, просто закрепите.
Аделин, не понимая замысла, но и не видя других вариантов, послушалась. Она подошла к стене, подняла тяжелую хрустальную призму — та холодила ладонь сквозь пот — и с размаху, ребром, всадила ее в стену. Хрустнула старая, рассыпчатая штукатурка. Призма вошла в стену на пару пальцев и застряла крепко, надежно.
В ту же секунду Рэйл, движимый не столько физическим усилием, сколько тем странным, невесомым толчком, который всегда предшествовал магии, качнул полку. Та качнулась, гвоздь со скрипом — тонким, жалобным, как писк мыши — вышел из трухлявого дерева, и вся конструкция с глухим грохотом рухнула вниз. Но не рассыпалась: она уперлась одним углом в торчащую из стены призму, другим — в грязный каменный пол, образовав неустойчивый, покачивающийся, но вполне крепкий наклонный мостик.
— Ваша очередь, — сказал Рэйл, жестом указывая на эту импровизированную лестницу. — Взбирайтесь. Только быстро. Судя по шуму за дверью, у нас минуты три, не больше.
Аделин полезла. Она цеплялась за ненадежные перекладины, чувствуя, как доски скрипят и прогибаются под ее весом. Нижняя часть халата волочилась по полу, собирая пыль и паутину. Невидимая нить между ней и Рэйлом натянулась, но не мешала — скорее наоборот, поддерживала, как тугая, упругая резина, готовая в любой момент дернуть ее наверх.
Когда она, вытянувшись, ухватилась пальцами за край люка, конструкция под ней угрожающе затрещала.
— Он сейчас развалится! — крикнула она вниз, не оборачиваясь.
— Как неожиданно, — сухо отозвался Рэйл. — Дерево, гниль и неправильный угол наклона. Кто бы мог подумать.
В следующий миг он оказался рядом с ней. Как — она не заметила. Просто одно мгновение он стоял внизу, а в следующее — его пальцы, прохладные и твердые, обхватили ее запястье. Прикосновение было нечеловеческим: без тепла, но и без ледяной мерзлоты — такое бывает у гладкого, хорошо отполированного камня в тенистом склепе.
Он не столько потянул ее вверх, сколько завершил ее движение — плавно, экономно, без лишних усилий. И Аделин взлетела на чердак, как сухой лист, подхваченный ветром. Тряпично, неловко, но взлетела. Рэйл последовал за ней мгновением позже, едва коснувшись ногами шаткой дощатой горки — и та, не выдержав и этого легкого касания, окончательно развалилась с грохотом, похожим на выстрел дробовика.
На чердаке пахло пылью — старой, въевшейся, сухой пылью, которая летела в нос мельчайшими колючими частицами. Пахло нагретой за день черепицей, мышиным пометом и чем-то еще — сладковатой, тленовой ноткой, которая бывает в очень старых, заброшенных домах. Свет сюда пробивался сквозь редкие щели в крыше — бледный, предрассветный, с легким голубоватым оттенком.
Где-то внизу, под ногами, уже раздавались крики и тяжелый топот: стражники услышали грохот и теперь ломились в кладовую.
— И что теперь? — выдохнула Аделин, отряхивая халат. Ладони у нее были содраны, в мелких царапинах, на коленях — черные пятна от старой пыли. Голос дрожал, но уже не от страха — скорее от напряжения.
Рэйл стоял, чуть склонив голову, прислушиваясь. Его профиль в косом, сероватом свете чердачного окошка казался вырезанным из темного камня — холодный, правильный, с четкой линией скул и тяжелой складкой у рта.