Убийство в доме алхимика

Глава 10: Прикосновение и цена

Прикоснувшись, она словно провалилась. Не вниз — в себя. Или из себя. Или в то, что было до и после, выше и ниже, левее и правее всех мыслимых измерений, в которых привыкло существовать ее бедное, маленькое, человеческое «я».

Аделин перестала видеть грот. И пар, клубящийся над озером. И Рэйла, застывшего на берегу с лицом, на котором читались страх и надежда одновременно. Она перестала быть Аделин — той самой, которая боялась чихнуть в лаборатории при мастере, которая прятала сладости в верхнем ящике стола, которая мечтала о тихом, уютном доме с пледом и чашкой чая.

Она была каплей росы на паутине, сотканной из лунного света. Нитью в бесконечном, пульсирующем клубке, у которого нет ни начала, ни конца. Осколком разбитого зеркала, отражающим всё и ничего одновременно — и каждое отражение было правдой, и ни одно не было полным.

Через нее хлынул поток сущности. Той самой, древней, первозданной, которая текла в жилах мира задолго до того, как первый человек вдохнул первый воздух.

Она чувствовала рождение гор. Как жидкий, раскаленный камень поднимается из недр, остывает, трескается, покрывается первой, робкой зеленью. Как воздух становится тяжелым от пепла, а потом — чистым, прозрачным, холодным, как лед.

Она видела, как первые споры жизни — крошечные, слепые, отчаянные — учатся превращать солнечный свет в плоть. Как тянутся к небу первые стебли, как лопаются первые почки, как рождается первый крик — еще не человеческий, еще не звериный, а просто — крик. Жизни, понявшей, что она есть.

Она слышала песню кристаллов, растущих в темноте. Тонкую, высокую, бесконечную — как звон колокольчика, который никогда не замолкает, но которого никто никогда не слышит.

Это был дух трансмутации.

Не созидатель — нет, созидатель предполагает волю, замысел, желание творить. Не разрушитель — разрушитель предполагает ненависть, ярость, удовольствие от уничтожения.

Он был принципом. Самой возможностью изменения. Фундаментальной силой «становления», которая лежит в основе всего. Той самой, благодаря которой камень становится песком, песок — стеклом, стекло — зеркалом. Благодаря которой вчерашний страх становится сегодняшней решимостью, а сегодняшняя решимость — завтрашней усталостью.

И затем — боль.

Не та, которую чувствуют телом, когда режешь палец или обжигаешь руку о горячую плиту. Другая. Глубокая, тягучая, растянутая на века, как ржавая цепь, которую тянут, тянут, тянут — и никак не могут порвать.

Боль захвата.

Аделин чувствовала ее, как свою собственную. Как будто это ее — живую, дышащую, чувствующую — схватили, сжали, сковали.

Он был свободен. Текуч и свободен, как ветер, как вода, как свет. Он не знал ни границ, ни запретов, ни «нельзя». Он просто был — везде и всегда, во всем и через все.

А потом пришли они. Люди. С их страхом, с их жадностью, с их желанием управлять тем, что не поддается управлению.

«Во имя прогресса…» — шептали они, набрасывая на него первую цепь.

«Во имя королевства…» — затягивали вторую, потуже.

«Во имя магии для всех…» — вгоняли крюк в самое сердце.

Ложь. Обернутая в благие намерения. Ложь, которая звучала так красиво, что в нее поверили даже те, кто ее придумал. Ложь, которая стала правдой для целого мира.

Он пытался сопротивляться.

Конечно, пытался. Как может не сопротивляться живое существо, когда его убивают?

Его сопротивление вызвало первые магические бури. Те самые, которые в старых летописях назвали «гневом стихий» и «проклятием забытых богов». Земля дрожала, небо рвалось, реки текли вспять. Люди гибли тысячами — и не понимали, что гибнут они не от злой воли древнего духа, а от его последнего, отчаянного крика.

Его усмирили. Нашли способ — жестокий, кровавый, но действенный. Заглушили боль, залили снотворным, убаюкали песней, в которой не было ни одного живого звука. Усыпили.

И наступил сон.

Долгий, тяжкий, полный кошмаров. Сон, в котором его сила — та самая, чистая, животворящая — вытягивалась по капле, как вода из колодца в засуху. Чтобы светились фонари. Чтобы зрели урожаи. Чтобы дома были теплыми, а чайники пели оперы, и никто, никто не задумывался, откуда берется эта магия, эта теплота, этот свет.

Каждая капля была крошечной смертью. Каждое использование — осквернением. Каждый счастливый смех ребенка, который играл с зачарованной игрушкой, отдавался в нем вспышкой такой боли, что, будь он человеком, он умер бы после первого же удара.

А потом… потом появились другие источники.

Чистые. Яркие. Хрупкие, как крылья бабочки. Как первый лед на луже, который ломается от одного дыхания.

Души.

Семь искр. Одна за другой. Семь раз он чувствовал, как кто-то — невинный, не знающий, что делает, — приносит себя в жертву. Семь раз он чувствовал, как его собственная мощь — та самая, которой он никогда не хотел делиться, но которую у него отнимали, — колебалась, слабела, почти угасала. И в этот самый миг — когда печать, державшая его, готова была рухнуть, — в этот самый миг в нее бросали новую душу. И свежую, чужую, молодую жизнь забирали на топливо. Чтобы он оставался спящим. Чтобы город продолжал жить. Чтобы ложь оставалась правдой.

Он чувствовал каждую из них. Как свой собственный орган, вырванный из тела и брошенный в огонь. Как руку, отрубленную по локоть. Как глаз, выдавленный из орбиты.

И кричал. Но его крик был лишь «Песней Лирна» — убаюкивающим, привычным, незаметным гулом, на котором жители спали и просыпались, не догадываясь, что это не песня, а стон.

А затем — сквозь этот морок, сквозь века сна, сквозь пелену чужой, насильственной дремоты — пробился новый импульс.

Крошечный. Но упрямый. Настойчивый, как капля, точащая камень. Как муравей, тащащий соломинку в десять раз больше себя. Как первый луч солнца, который пробивается сквозь тяжелые, свинцовые тучи.

Хейн.

Его попытка достучаться. Понять. Искупить. Его тихая, методичная, многолетняя работа по ослаблению уз — постепенным, осторожным, почти незаметным послаблением. Как если бы он развязывал веревку на затекшей руке, зная, что одно резкое движение — и руку придется отрезать.

Его решение: нужна не новая жертва. Не очередная «чистая душа», которую можно бросить в топку. Нужен проводник. Душа, которая не захочет взять, а захочет вернуть. Которая сможет прикоснуться к ядру не с желанием получить, а с состраданием дать. Которая увидит в нем, в спящем духе, не источник магии, не средство для достижения целей, не инструмент — а живое, страдающее, бесконечно одинокое существо.