Страница 41 из 57
И теперь — она. Аделин.
И он чувствовал ее. Всю — до последнего волоска, до последнего шрама, до последней спрятанной глубоко внутри боязни.
Ее смятение — ту самую, которая поднималась в душе каждый раз, когда она думала о будущем. Ее простые, человеческие желания — дом, тепло, покой, чтобы пробирки не взрывались по ночам. Ее ярость за учителя — глухую, тяжелую, не находящую выхода.
И ее жалость — к нему, спящему духу. К этому древнему, измученному, растерзанному существу, которое уже забыло, каково это — быть свободным.
Все это — чистое, незамутненное жаждой власти, не запятнанное желанием урвать свой кусок от чужого пирога — текло по ее прикосновению, как ключ, вставленный в заржавевший, забытый, но все еще работающий замок. Как тонкая, дрожащая нить, соединяющая два мира — тот, что спит, и тот, что не знает, что его счастье построено на чужой боли.
Вне времени, вне пространства, вне всего, что можно измерить, взвесить или потрогать, прозвучал Голос.
«ЗАЧЕМ?»
В этом одном слове — коротком, как удар, и длинном, как жизнь — содержалось все. Боль, недоверие, бесконечная, многовековая усталость. И вопрос, на который у него самого не было ответа. И на который никто — никто за все эти века — не пытался ответить.
И у Аделин не было грандиозного ответа.
Не было торжественной речи о свободе и справедливости. Не было громких лозунгов о праве каждого существа на жизнь. Не было красивых, выученных заранее фраз, которые так любят герои в дешевых романах.
У нее было лишь то, что было. Она сама. Со всеми своими страхами, сомнениями, слабостями.
Она собрала свои простые, человеческие мысли — нестройные, путаные, дрожащие, как свеча на ветру, — и «протянула» их ему. Как протягивают руку помощи упавшему. Как протягивают кусок хлеба голодному.
«Потому что тебе больно. Я чувствую это. Каждой клеткой. Каждой каплей того, что осталось от меня после того, как я перестала быть просто каплей в твоем океане. Потому что это неправильно — когда боль длится так долго. Когда никто не приходит на помощь. Когда крик становится фоновым шумом, под который люди спят.
Потому что мой учитель отдал за это жизнь. Не за то, чтобы я сидела и боялась. А за то, чтобы я сделала. Что-то. Хоть что-то. Даже если это «что-то» — просто коснуться и сказать «мне жаль».
И потому что… — она запнулась, подбирая слова, — потому что я устала от лжи. Я хочу, чтобы чайник просто кипел — и не пел оперу о затонувших кораблях. Я хочу, чтобы магия была ремеслом — таким же, как столярное дело или выпечка хлеба, — а не кражей у того, кто слабее. Я хочу, чтобы город спал под тихими звездами. А не под чужим стоном. Который никто не замечает».
В ответ пришла волна.
Такая огромная, такая плотная, такая всепоглощающая, что у нее, у Аделин, у которой в этом потоке уже не было тела, не было глаз, не было век, — закружилось сознание.
Одиночество.
Не то, которое знают люди, когда остаются одни в пустой квартире или теряют близкого человека. Другое. Глубокое, древнее, беспросветное. Одиночество существа, которое старше гор. Которое видело рождение и смерть целых миров. У которого нет ни брата, ни сестры, ни отца, ни матери, ни друга, ни врага — никого, кто был бы ему ровней. Никого, с кем можно разделить восход. Или закат. Или просто — тишину.
И затем — осторожный, робкий контакт. Будто слепой, замерзший щенок ткнулся носом в протянутую ладонь — не зная, удар это или ласка, но отчаянно надеясь на второе.
Он ощупывал ее суть. Ее память. Ее жизнь — такую короткую, такую хрупкую, такую незначительную с его точки зрения — и такую бесконечно драгоценную для нее самой.
Запах трав у Марты — терпкий, горьковатый, с легкой сладостью медовухи. Тяжесть тигля в руке — шершавого, нагретого, пахнущего медью и серой. Уютный, живой беспорядок в доме Хейна — книги на полу, чашки на столе, кот, спящий на самом опасном месте. Страх в доках — липкий, холодный, с привкусом железа на языке. Твердость руки Рэйла — когда он держал ее за запястье, ведя за собой в темноту.
«МАЛЕНЬКАЯ, — прозвучало в ее сознании. — ХРУПКАЯ. НО… ЦЕЛАЯ. НЕ СГОРЕЛА ОТ ЖАЖДЫ. УДИВИТЕЛЬНО.»
Пауза. Он размышлял. Она чувствовала, как его древний, медленный разум перебирает воспоминания, ощущения, образы — ищет подвох, обман, ложь. Не находил. И удивлялся еще больше.
«ОН… ДРЕВНИЙ. ЗНАЮЩИЙ. ТОТ, КТО ВИДЕЛ ПАДЕНИЕ. НО НЕ ОСКВЕРНИЛ ТЕБЯ. СВЯЗЬ… ИНАЯ. ЧИСТАЯ. ИНТЕРЕСНО. ОЧЕНЬ ИНТЕРЕСНО».
И вдруг поток сменился.
Не ее воспоминания — это было нечто другое. Не прошлое. Не настоящее.
Возможное.
Он показал ей не то, что было. Он показал ей то, что может стать. Быстро, как вспышки молнии в ночном небе — одна за другой, заливая все вокруг белым, ослепительным светом.
Вспышка первая.
Клетка из сияющих линий — та самая, что опутывала островок, — гаснет. Не ломается — гаснет, как гаснет свеча, когда выгорает весь воск. Медленно, неохотно, но неумолимо. Сгусток света на островке расширяется, пульсирует, набухает — и вдруг превращается в сияющую, безликую, огромную форму. В ней нет ни рук, ни ног, ни лица — только свет, и мощь, и древняя, забытая всеми воля.
Песня Лирна обрывается, как струна, которую перерезали ножом.
По всему городу гаснут фонари. Тысячи фонарей — разом, в одно мгновение, погружая улицы в первозданную, черную тьму. Замирают самоубирающиеся метлы. На полях вянут зачарованные посевы — те самые, которые должны были дать урожай в десять раз больше обычного.
Начинается паника. Крики, плач, топот бегущих ног. Хаос. Город, который привык к магии как к воздуху, задыхается без нее.
Вспышка вторая.
Клетка не ломается. Но она искажается — медленно, болезненно, как кость, которую вправляют в сустав без наркоза. Он не вырывается на свободу — нет, он уже понял, что свобода, которой он так хотел, может стоить слишком дорого. Но его сон становится… чутким. Неспокойным. Почти пробужденным.
Он начинает ВИДЕТЬ. Тех, кто пользуется его силой. Чувствует их намерения — хорошие и плохие. И там, где намерения чисты, сила течет легко, как вода в горном ручье. А там, где намерения грязны, она застревает, спотыкается, не желая служить.
И где-то в глубине грота, в дальней стене, из камня, из самой скалы, прорастает новый, маленький родничок. Чистой, незамутненной силы. Не той, которую крадут — той, которую отдают. Начало нового, чистого источника, который может расти и крепнуть, если за ним правильно ухаживать.