Страница 38 из 57
Не вздрогнул — дрогнул, как живой, как спящий зверь, который почувствовал, что к нему прикоснулись. С тихим, глубоким, идущим из самой земли гулом — будто проснулась гора.
Барельеф засветился изнутри. Мягким, золотистым светом — теплым, живым, похожим на солнечный луч, пробившийся сквозь листву старого дерева.
Прямоугольная трещина углубилась, расширилась. Тяжелая каменная плита бесшумно отъехала внутрь, открывая проход.
За ней был грот.
Огромное подземное пространство — такое огромное, что купол его терялся в темноте где-то высоко-высоко, и глаза не могли уловить, где кончается камень и начинается пустота.
Воздух здесь был чист. Горяч. Влажен. Пах минералами — серой, известью, чем-то металлическим, — и чем-то древним, неземным, от чего у Аделин закружилась голова.
Посреди грота лежало озеро. Молочно-голубое, светящееся собственным, внутренним светом, похожее на жидкий опал. От него шел пар — густой, клубящийся, который поднимался к потолку и оседал на стенах мелкими, блестящими каплями.
А по берегам озера — как спящие великаны, как древние, забытые боги, — стояли каменные ванны и фонтаны. Огромные, вырубленные из цельных глыб гранита, покрытые кальцитом и мхом. Из некоторых все еще сочилась вода — тонкими, слабыми струйками, которые падали вниз с тихим, успокаивающим звоном.
Это было одновременно красиво и жутко.
Заброшенная святыня. Храм, который построили для поклонения чему-то, о чем сейчас не помнят даже историки.
И в центре озера — на небольшом, ровном каменном островке, — стоял Он.
Аделин не могла найти слов. Не могла описать то, что видела. Он был — сгустком. Пульсирующим, полупрозрачным образованием из переплетенного света и тени, похожим на застывшее северное сияние. Или на сердце, вырезанное из самой реальности — из того, что было до материи, до времени, до самого слова «было».
Он был прикован к островку.
Сложнейшей паутиной сияющих линий — тех самых, что были на чертеже у Хейна. «Клетка». Линии входили в него, опутывали его, пронзали его — и тянулись куда-то вверх, сквозь камень, сквозь землю, сквозь фундаменты домов, сквозь мостовые Лирна.
От него исходила та самая «Песня Лирна».
Тот самый гул, который Аделин слышала с детства и считала живой, здоровой магией города.
Но здесь, в эпицентре, в самом сердце, это был не гул.
Это был стон.
Тихий, непрерывный, мучительный. Звук бесконечной, насильственной, ненатуральной спячки. Звук того, кто не спит по своей воле, кто мечется в темноте и не может проснуться, кто кричит — и никто не слышит.
Аделин застыла на пороге, не в силах пошевелиться, не в силах отвести взгляд. Величие этого места — древнее, холодное, нечеловеческое — сдавило ей грудь, как тисками. Печаль — глубокая, бесконечная, как океан, — пропитывала воздух, делала его тяжелым, почти невозможным для дыхания. И мощь — чистая, невыразимая, такая, перед которой любое заклинание Калдиса казалось детским лепетом, — вибрировала в каждом камне, в каждой капле воды, в каждом вздохе.
Рэйл стоял рядом. Его лицо — в полумраке грота, в отблесках молочно-голубого света, — было бледным, почти прозрачным. И на этом лице читалась горечь. Та самая, которая бывает у человека, который давно знал правду, но надеялся, что она окажется не такой страшной.
— Вот он, — прошептал Рэйл. — Дух трансмутации. Источник алхимии вашего мира. Тот, кто сделал возможным все эти ваши самоналивающиеся чайники, зачарованные фонари и говорящие грибы. Не бог. Не монстр. — Он помолчал секунду. — Донор. Привязанный к столу. И разграбляемый по капле — уже несколько веков. Спящий — и не знающий, что его сон стал чьим-то благополучием.
Они сделали шаг в грот.
И в тот же миг тени у стен — длинные, черные, тянущиеся от каменных ванн и колонн — шевельнулись.
Из-за колонн, из темных проходов, ведущих, должно быть, в глубь острова, в его сердце, вышли фигуры.
Аделин насчитала человек десять — может быть, двенадцать. Она сбилась со счета, потому что они не стояли на месте — они двигались, перетекали, как тени, как дым.
Но это были не люди.
Вернее, не совсем.
Их тела были изуродованы — изломаны, искорежены, переплавлены какой-то чужой, нечеловеческой силой. Кожа — там, где она была видна из-под лохмотьев, — покрыта мерцающими, переливающимися наростами, похожими на перламутр или на застывшую лаву. Глаза светились тем же молочно-голубым светом, что и вода в озере. Светились ровно, спокойно, неестественно — не как у живых существ.
В руках они держали обломки труб, заостренные камни, куски арматуры. Оружие тех, кто не может позволить себе настоящего.
И смотрели на пришельцев не с враждебностью. Не с ненавистью. Не со страхом.
С тупой, животной тоской — и с надеждой.
— Отверженные, — сказал Рэйл, не двигаясь с места, не поднимая рук. — Те, кто слишком долго жил в этом месте. Кто дышал его силой — не по принуждению, как Камень, а по собственной глупости или отчаянию. Она изменила их. Сделала… такими. Они — сторожа. И жертвы — одновременно.
Один из них — самый высокий, с лицом, наполовину скрытым сталактитовыми, свисающими с подбородка и щек образованиями, — сделал шаг вперед.
Он не заговорил. Он застонал.
И в этом стоне — низком, вибрирующем, прошедшем сквозь искаженные, нечеловеческие голосовые связки, — прозвучало слово.
Одно слово. Различимое. Понятное.
«Ключ…»
Он смотрел прямо на Аделин. В упор. Своими светящимися, молочными глазами, в которых не было ни зрачков, ни радужки, ничего человеческого.
Рэйл медленно поднял руки — ладонями вперед, показывая, что у него нет оружия. Жест был медленным, плавным, не вызывающим.
— Мы не враги, — сказал он. — Мы пришли… поговорить. С Ним. Со спящим. С тем, кто там, на островке.
Существо покачало головой. Медленно, тяжело, как раненый зверь. Наросты на его шее — длинные, похожие на сосульки — хрустнули.
«Говорить… нельзя. Спящий… Нельзя будить. Проснется — все сломает. Все, что есть. Город. Людей. Нас».
— Может быть, что-то и должно сломаться, — тихо сказала Аделин.
Ее голос прозвучал оглушительно громко в этой гулкой, звенящей тишине грота. Громко и — странное дело — спокойно.
Отверженные замерли.
Все как один — перестали двигаться, перестали дышать, перестали даже моргать. Стояли, всматриваясь в нее — в эту маленькую, хрупкую, такую уязвимую фигуру на пороге их мира, — и пытались прочесть что-то в ее лице, в ее глазах, в ее душе.