Страница 37 из 57
Рэйл, в свою очередь, потратил остатки сил — те самые, которых у него и так было в обрез, — на два простых, но жизненно важных заклятья. Первое — холодное, ровное свечение на кончике пальца. Фонарь в подземелье, который не гаснет, не коптит и не привлекает внимания. Второе — укрепление их обуви против скольжения и едких веществ. Без этого в канализации, говорил Рэйл, они не пройдут и ста шагов.
Они выдвинулись глубокой ночью. В тот самый час, когда городской сток был максимальным — после ужина, после мытья посуды, после последних вечерних процедур в богатых домах, — и шум воды, несущейся по трубам, мог заглушить их шаги.
Вход в коллектор нашли там, где и было указано на плане: за полуразрушенной, заброшенной дубильной мастерской, под тяжелой, ржавой решеткой, которую Рэйл с трудом, со скрежетом, оторвал от земли с помощью магии. Заклинание стоило ему зубной боли — он жаловался потом, что у демонов болят именно те зубы, которые отвечают за сарказм, и что если это продолжится, он станет самым вежливым демоном в истории.
Запах ударил в ноздри сразу, как только они спустились на дно коллектора. Густой, сладковато-тошнотворный, несмываемый — такой, который въедается в одежду, в кожу, в волосы и не выветривается даже после нескольких часов на свежем воздухе.
Воздух был теплым — неестественно теплым для подземелья, — влажным и тяжелым. Тоннель, выложенный потемневшим от времени, покрытым слизью кирпичом, оказался достаточно высоким, чтобы идти, не сгибаясь, но достаточно тесным, чтобы чувствовать давящее, почти физическое присутствие стен. Под ногами, в центральном желобе, с глухим, ровным рокотом неслась темная, пенистая, пахнущая тухлыми яйцами жидкость.
Их собственный свет — холодное, голубоватое свечение на пальце Рэйла — выхватывал из мрака мельчайшие детали: жирные потеки на стенах, блестящих, как зеркала; тараканов размером с палец, которые шуршали сотнями лапок, разбегаясь в стороны; и… следы.
Не животных.
Человеческие.
Босые, узкие ступни — такие оставляют люди, которые ходят без обуви не один день, а может быть, не один год. Следы были свежими — такими свежими, что грязь еще не успела затянуть их края.
— Здесь что-то есть, — прошептала Аделин, останавливаясь. Голос ее в гулком, пустом пространстве прозвучал глухо, призрачно.
— Или кто-то, — поправил Рэйл, не повышая голоса. — Канализация, Аделин, редко бывает полностью безлюдной. Здесь живут те, кто не может жить наверху. Бомжи, беглые рабы, преступники, скрывающиеся от правосудия. Культисты, которые поклоняются тому, о чем не принято говорить.
Они шли дальше. Осторожно, прислушиваясь к каждому звуку, к каждому шороху, к каждому всплеску воды. Рев основного потока заглушал почти все, но иногда, когда тоннель делал изгиб и вода на мгновение затихала, сквозь этот ровный, убаюкивающий шум пробивались другие звуки.
Скрежет — похожий на движение камня по камню, на то, как стачиваются друг о друга две поверхности, которым положено лежать неподвижно.
Короткий, отрывистый свист — такой, каким перекликаются люди, идущие в темноте, чтобы не потерять друг друга.
Они свернули в обещанное ответвление — более узкий, старый, выложенный не кирпичом, а грубым, необработанным камнем. Воздух здесь стал еще теплее, а в воде появился новый запах — легкий, сернистый, перебивающий общую, тяжелую вонь. Запах горячих источников, древней земли, того, что спит под городом тысячи лет.
Они были на верном пути.
Их остановила стена.
Каменная, грубо вырубленная прямо в скальном основании острова, в которую упирался тоннель. Стена была старой — такой старой, что время, казалось, не оставило на ней ни трещины, ни скола. На стене, едва заметный в холодном, голубоватом свете заклинания, был высечен барельеф. Простой, почти примитивный — и в то же время какой-то торжественный, строгий.
Волна — плавная, текучая, с мелкими завитками пены.
Солнце — с длинными, загнутыми лучами, похожими на когти.
Древний символ источника. Того самого, что бил из-под земли, когда на месте Лирна еще не было ничего, кроме леса и болот.
И по центру — ровная, прямоугольная трещина. Дверь. Без ручки, без замочной скважины, без щеколды. Просто — вертикальная линия, идущая от пола до потолка, и горизонтальная, на уровне пояса.
— Нам нужен ключ, — прошептала Аделин, ощупывая холодный, шершавый камень. Пальцы ее дрожали — от холода, от напряжения, от страха.
— Или пароль, — сказал Рэйл.
Он приложил ладонь к барельефу — к тому месту, где волна встречалась с солнцем, — и закрыл глаза. Стоял неподвижно, не дыша, не шевелясь, так долго, что Аделин начала всерьез беспокоиться.
— Здесь есть… остаточный отклик, — наконец проговорил он, не открывая глаз. — Очень старый. Очень глубокий. Это не механизм, Аделин. Это… живое. Оно ждет. Не слова — намерения. Чистого намерения войти. Не для того, чтобы осквернить, не для того, чтобы украсть, не для того, чтобы разрушить. Для служения. Очищения. Того самого, ради чего эти бани строились.
Он отнял руку — медленно, осторожно, как отнимают руку от больного места, — и посмотрел на Аделин.
— Ваша очередь, — сказал он. — Прикоснитесь. Не думайте о Камне. Не думайте о духе, о клетке, о Калдисе, о правде. Думайте об источнике. О чистой воде, которая смывает грязь. О горячем паре, который снимает усталость с костей. О простой, древней, человеческой потребности в очищении — не тела даже, души.
Аделин глубоко вдохнула.
Попыталась отогнать страх — тот самый, липкий, холодный, который сидел внутри нее все эти дни, как заноза, как застрявшая в горле рыбья кость. Отогнать запах канализации — терпкий, тошнотворный, который уже успел въесться в ноздри. Отогнать тяжесть погони — ту, которая давила на плечи, как мешок с песком.
Она вспомнила баню у Марты.
Небольшую, тесную, сложенную из старого, нагретого солнцем камня. Вспомнила, как плескала воду на раскаленные камни — и пар, густой, горячий, пахнущий березой и мятой, поднимался к потолку, застилая глаза. Вспомнила, как смывала с себя — с лица, с рук, с волос — грязь, пот и страх после первой ночи побега. Как чувствовала, что становится легче. Чище. Живее.
Вспомнила детство. Приют. Как однажды — только один раз в году, на Рождество — им давали кусок душистого мыла. Редкую, невероятную роскошь, которую передавали из рук в руки, нюхали, прятали под подушку, чтобы во сне чувствовать этот запах — чистоты, праздника, надежды.
Она положила ладонь на место, где было высечено солнце.
Камень под ее рукой дрогнул.