Страница 31 из 57
— Вы предлагаете нам, — сказал он, чеканя каждое слово, как монету, — прикинуться голодными, несчастными учениками, чтобы выпросить у полуслепой, сентиментальной старухи пропуск в библиотеку? Использовать ее жалость, ее одиночество, ее желание чувствовать себя полезной? — Он покачал головой, но улыбка не сходила с его лица. — Это… это даже для моих, прямо скажем, не самых строгих стандартов весьма цинично. Практично, но цинично. — Он помолчал секунду. — Мне нравится. Когда идем?
***
Они преобразились.
Аделин использовала последние крохи того, что осталось от щедрот Марты: потертую пудру, чтобы сделать лицо бледнее и усталее; темную, маслянистую тушь, чтобы подвести глаза — не для красоты, а чтобы они казались больше, печальнее, наивнее; и несколько травинок, которые, будучи растертыми в пальцах и втертыми в корни волос, должны были на пару часов перебить рыжий оттенок. Рыжий она смыла еще накануне — холодной, жесткой водой из бочки во дворе, — и теперь ее естественный, темный цвет возвращался, делая ее неузнаваемой для тех, кто привык видеть в ней «ту самую ученицу Хейна».
Плащ она вывернула наизнанку. Внутренняя подкладка — темно-серая, почти черная, — была менее потрепанной, чем наружная сторона. Дыру на локте она заштопала, как могла, получилось криво, но издалека не заметно. Из обрывков ткани, которые нашлись в том же ящике, она соорудила скромный головной убор — нечто среднее между платком и чепцом, — который закрывал половину лица и делал ее похожей на всех прочих бедных, вечно озабоченных своими делами женщин торгового квартала.
С Рэйлом пришлось сложнее.
Его рост — слишком высокий для человека, который всю жизнь провел в глухой деревне. Его стать — слишком прямая, слишком плавная, слишком грациозная, чтобы не привлекать внимания. И глаза — эти янтарные, глубокие, светящиеся изнутри глаза — нельзя было скрыть ничем. Они выдавали его с головой.
— Мы скажем, что ты мой брат, — решила Аделин после долгих, мучительных размышлений. — Из глухой деревни, которая лежит в трех днях пути от Лирна. Молчаливый, немного… немного тронутый. Бить себя в грудь не надо, просто смотри в землю и не отвечай, когда к тебе обращаются. Я буду говорить за тебя.
— Если я хоть раз услышу, как ты называешь меня «братцем», — тихо, почти ласково проговорил Рэйл, когда они вышли на оживленную, шумную улицу, которая вела к парку, — если это слово, даже случайно, даже по ошибке, сорвется с твоих губ, то наша следующая остановка будет не библиотека. И не архив. И не уютное убежище с чаем и пледом. Наша следующая остановка — дно реки. С камнем на шее. Твоей шее, Аделин.
— Просто ковыляй и не смотри никому в глаза, — прошипела она в ответ, крепко сжимая его под руку. — Ты — деревенский дурачок, которого сестра ведет за руку, как дитя малое. Ты боишься людей, боишься шума, боишься всего, что движется. Ты не понимаешь, что говорят вокруг, и тебя это пугает. Понял?
Рэйл не ответил. Он ссутулился — так, что его плечи поникли, а шея втянулась в ворот плаща. Его взгляд стал пустым, рассеянным, устремленным куда-то в землю, в одну точку перед его ботинками. На глаза Аделин натянула ему очки — самодельные, с темными, прокопченными над свечой стеклами, купленные у глухонемого старика-торговца на углу Рыбной улицы за последнюю медную монету, которая у них осталась. В этих очках он выглядел еще более странным, еще более не от мира сего — но, возможно, именно это и было нужно.
«Сады Алиндоры» оказались оазисом. Упорядоченной, чопорной, какой-то даже чересчур правильной зелени среди каменных джунглей Лирна. Сюда, под сень искусственно подстриженных кустов — круглых, как бильярдные шары, — и длинных, прямых, как стрелы, аллей с самоподметающимися дорожками, стекались те, для кого магия города была не роскошью, не привычным благом, которым пользуются не задумываясь, а редкой милостью. Бедные ученики, чьи стипендии едва хватало на хлеб и свечи. Подмастерья, которые еще не сдали экзамен на звание мастера и жили впроголодь, надеясь на лучшее. Мелкие клерки из управ, которые получали ровно столько, чтобы не умереть с голоду, но недостаточно, чтобы позволить себе горячий обед каждый день.
В центре, у павильона из белого камня — такого чистого, такого сверкающего, что на него больно было смотреть в пасмурный день, — уже выстроилась очередь. Длинная, неторопливая, терпеливая, как все очереди за бесплатной едой.
Аделин, сжимая локоть Рэйла так, что, будь он человеком с нормальной кожей и нормальной чувствительностью, у него бы обязательно остался огромный синяк, встала в хвост этой очереди.
Сердце колотилось где-то в горле. Гулко, часто, как барабан перед казнью. Ей казалось, что этот стук слышен за три квартала — что стражники, которых было много в парке (почему-то сегодня их было особенно много), повернут головы, посмотрят прямо на нее, увидят… все.
Каждый синий плащ — форма городской стражи, которую Аделин знала с детства — заставлял ее внутренне сжиматься, превращаться в комок нервов, готовый в любой момент разорваться. Каждый случайный взгляд в их сторону — от разносчика, от садовника, от важной дамы в шляпке — заставлял ее сердце пропускать удар.
Рэйл же, напротив, был удивительно спокоен. Он стоял, безжизненно уставившись в свой ботинок — старый, потертый, явно не по размеру, — и изредка, когда Аделин его слегка подталкивала локтем в бок, издавал нечленораздельное, сдавленное мычание. Так мычат коровы, когда их ведут на бойню, но — что делать — так, по мнению Аделин, должен был мычать деревенский дурачок, которого вывели в люди.
Очередь двигалась медленно. Каждому наливали глиняную кружку горячего чая — темного, крепкого, с травами, и давали ломоть яблочного пирога — теплого, рассыпчатого, с кисловатой начинкой, пахнущего корицей и домашним уютом.
Их очередь приближалась к павильону. Аделин видела уже столики с едой, видела девушек в белых передниках — веселых, румяных, с толстыми косами, — которые разливали чай и нарезали пирог. И за одним из столов, в плетеном кресле, обитом выцветшей парчой, восседала та самая леди Ирмин.
Аделин узнала ее сразу. Хотя видела всего несколько раз в жизни — и то мельком, на расстоянии.
Крошечная старуха. Сморщенная, как осеннее печеное яблоко. В нелепой, старомодной шляпке с шелковыми цветами, которые давно выцвели и казались не искусственными, а мертвыми. Ее мутные, выцветшие глаза блуждали по толпе — бесцельно, рассеянно, не видя почти ничего, но при этом, как ни странно, замечая все.