Страница 32 из 57
Тонкий, пронзительный голосок, усиленный какой-то старческой магией, возможно, неосознанно, безостановочно комментировал происходящее:
— О, юный человек! Поправь воротничок, поправь, сделай милость! Скромность — украшение, но не тогда, когда пуговицы расстегнуты! Девушка, тебе бы розмарину в чай добавить для бледности, и щипать себя за щеки по утрам! Ах, какие худые руки, какие прозрачные пальцы… Учёба, учёбой, но и о теле подумать надо! Пирог, кстати, сегодня удался, я сама пробовала!
Аделин почувствовала, как ее ладони стали ледяными. Они были следующими. Еще три человека впереди. Два. Один.
— Сестричка, — внезапно прохрипел Рэйл жалобным, глуховатым шепотом, наклоняясь к ее уху так близко, что она почувствовала исходящий от него холод. Говорить громче ему не позволяла роль, но паника, которую он изображал, казалась почти настоящей. — Там… там человек в синем смотрит. В синем плаще. Прямо на нас. Уже минуту.
Аделин едва не дернулась — всем телом, как от удара током. Но усилием воли, той самой, которую она тренировала все эти дни, заставила себя не оборачиваться, не искать глазами стражника, не паниковать.
Она лишь мягко, успокаивающе потянула Рэйла за рукав — так, как женщина потянула бы за рукав своего больного, испуганного брата.
— Тише, Мэтт, — сказала она громко, ласково, даже с какой-то материнской ноткой в голосе. — Тише, все хорошо. Это просто дяденька в форме. Он не тронет. Он смотрит на всех. Это его работа.
Она сама ужаснулась этому тону. Тому, как легко, как естественно он прозвучал. Год назад она не смогла бы так сыграть. Месяц назад — тоже. Но сейчас — сейчас она была уже не той Аделин, которая боялась чихнуть в лаборатории без разрешения мастера.
Они сделали последние шаги. Девушка в белом переднике протянула им две глиняные кружки — теплые, шершавые, с отбитыми краями. И два куска пирога на деревянных тарелочках.
Аделин взяла. Поклонилась. Вежливо, скромно, как и подобает бедной ученице, которая получила подачку от щедрот городской благотворительности.
И в этот момент встретилась взглядом с леди Ирмин.
Мутные, подернутые бельмом глаза старухи остановились на ней. Подержались секунду — долгую, как вечность. Перешли на Рэйла. И снова вернулись к Аделин.
А потом — зажглись интересом. Живым, острым, почти болезненным — как у охотника, который наконец увидел в кустах ту самую дичь, за которой шел весь день.
— О, новая парочка! — проскрипела старуха, подавшись вперед в своем кресле. Кресло жалобно заскрипело, но выдержало. — Брат и сестра, я погляжу? Сиротки? Чьи же вы ученики, голубки, чьи? Только не говорите, что ничьи — я не поверю, у вас лица умные, породистые.
Аделин опустила глаза — так, как учили ее в детстве, когда она просила милостыню у дверей богатых домов.
— Ал… алхимика, миледи, — пролепетала она, стараясь, чтобы голос звучал робко, но не подобострастно. — С окраин. Мастер… мастер скончался недавно. От старости. Остались одни. Хотим в библиотеку, знаниями пополниться, да пропуска нет, денег на вступительный взнос не собрать…
Она играла наверняка. Знала — леди Ирмин обожала трагические истории. Чем более несчастными, чем более безнадежными выглядели ее «подопечные», тем больше удовольствия она получала от возможности им помочь.
— Ах, горемычные! — старуха всплеснула руками — сухими, костлявыми, с распухшими суставами. — Знания — свет! Надо поддерживать, надо, непременно надо! — Она повернулась к своему компаньону — тучному, сонному мужчине в сером сюртуке, который стоял за ее креслом и, казалось, дремал стоя. — Эй, ты, слышишь меня? Принеси два медальона! Для этих птенцов! Живо! Шевелись, мешок с костями!
Аделин едва не выдохнула от облегчения. Медальоны — два жестяных, невзрачных кружочка на потертых, засаленных шнурках — уже лежали в ее влажной, дрожащей ладони. Она сжала их так крепко, что края впились в кожу.
Еще мгновение. Еще одно короткое, ничего не значащее мгновение — и они смогут уйти. Скажут спасибо, поклонятся, растворятся в толпе, и никто, никто не узнает, что эти два медальона — их билет в закрытые архивы, их ключ к правде, их шанс.
Но тут леди Ирмин протянула костлявую, дрожащую руку и потянулась, чтобы погладить Рэйла по щеке.
— Бедный, бедный мальчик, — прошептала она, и в ее голосе, впервые за все время, не было скрипучей бодрости — только тихая, глубокая печаль. — Такой молчаливый. Такой… далекий. Что же с тобой сделали, свет ты мой ясный?
Рэйл, который все это время смотрел в землю, в одну точку, с таким видом, будто там, в пыли под его ботинками, происходит нечто невероятно важное, — инстинктивно отпрянул.
Его движение было слишком резким. Слишком быстрым. Слишком грациозным для «деревенского дурачка, который боится собственной тени». Очки съехали с носа — сползли на кончик, открывая глаза.
Их взгляды встретились.
Мутные, выцветшие, почти невидящие глаза старой женщины. И янтарные, глубокие, полные холодной настороженности глаза демона, который сто лет не доверял никому и не собирался начинать сейчас.
Аделин похолодела. Все внутри у нее оборвалось.
Сейчас. Сейчас она закричит. Или хотя бы вскрикнет. Или поднимет трость, или укажет пальцем, или просто взглянет в сторону своего сонного компаньона — и тот, проснувшись, сделает то, что должен. И все будет кончено. Их поймают здесь, в этом парке, среди розовых кустов и самоподметающихся дорожек, и никто даже не вспомнит их имен.
Но леди Ирмин не закричала.
Ее лицо — на мгновение, на один короткий, как вздох, миг — потеряло всю свою старческую расслабленность. Оно стало собранным. Внимательным. Острым, как лезвие. Складки разгладились, морщины углубились, и в этом новом, неожиданном облике она была не сентиментальной старухой, раздающей чай бедным ученикам. Она была стражем. Хранителем. Тем, кто видел слишком много, чтобы удивляться, и знал слишком много, чтобы бояться.
Она смотрела прямо в глаза Рэйла. И в этом взгляде не было страха. Было… узнавание. И что-то похожее на печаль. Глубокую, многолетнюю, выстраданную.
— Тише, мальчик, — прошептала она одними губами, так тихо, что Аделин не столько услышала, сколько угадала слова. — Тише. Я не враг. Не вам. Не ему.
Ее пальцы — сухие, теплые, покрытые старческими пигментными пятнами — метнулись к вороту собственного платья. Быстрым, неуловимым, отточенным годами движением она сняла с себя то, что висело у нее на шее под кружевным, высоким воротником. Маленький, тусклый кружок на тонкой, серебряной цепочке.