Страница 30 из 57
Глава 8: Глоток воздуха и холодный чай
На следующий день — если, конечно, можно было назвать днем тот серый, промозглый, пропитанный сыростью промежуток между рассветом и полуднем, — Рэйл сидел в своей привычной позе у щели в ставне. Он сидел неподвижно, как статуя, и смотрел в эту узкую, пропускающую бледный, водянистый свет полоску, как смотрят в замочную скважину, ожидая увидеть нечто важное. Или страшное.
— Наше зачарование разваливается, — объявил он ровным, бесцветным голосом, не оборачиваясь. — Я чувствую, как по самому краю, ползают щупальца чужого сканирования. Медленно, но методично. Калдис не дурак, Аделин. Он сузил круг. У него есть арканисты, которые умеют искать разрывы в реальности. Любые разрывы — даже самые маленькие, даже самые аккуратно замаскированные. А наша иллюзия — какой бы хорошей она ни была — это и есть такой разрыв. Чужеродное тело в организме города. И организм пытается его отторгнуть.
Аделин сидела на полу, поджав под себя ноги, и пыталась заштопать дыру на локте плаща. Игла, которой она орудовала, была не обычной — Рэйл сделал ее из рыбьей кости, с помощью той самой странной, нечеловеческой магии, которая работала там, где обычная бессильна. Игла была острой, но хрупкой, и каждое движение требовало осторожности.
— Значит, нам нужно новое убежище, — сказала она, не поднимая головы. Нитка — суровая, серая, отмотанная от мотка, который нашелся в старом ящике под лестницей, — скользила сквозь ткань с легким, успокаивающим шуршанием.
— Нам нужно не убежище, — поправил Рэйл. Он повернулся к ней — медленно, как человек, у которого каждое движение отзывается болью во всем теле, — и в его глазах горел холодный, ясный огонь. — Нам нужно не очередное место, где мы заляжем на дно, как две испуганные крысы. Нам нужно стать настолько обычными, настолько незаметными, настолько неинтересными для этой самой реальности, что даже магия выслеживания соскользнет с нас, как с гуся вода. Для этого нужно стать частью толпы. Раствориться в ней, как капля воды в ведре. А для этого нам нужны… документы. Или, по крайней мере, их подобие.
— Документы? — Аделин нахмурилась и отложила плащ. — Рэйл, на улицах никто не проверяет бумаги. Мы же не на войне и не в казарме. Люди ходят свободно, куда хотят. Ты сам видел.
— По улицам — да, — кивнул он. — По улицам, где ходят все, — свободно. Потому что на улицах нечего охранять. Но нам, Аделин, нужно попасть не на улицы. Нам нужно попасть в определенные места. Внутрь. Под крышу. А в Лирне, как я успел заметить за эти дни, магия любит порядок. Порядок — это ее хлеб, ее воздух, ее смысл жизни. Вход в библиотеку, в городские архивы, в старые кварталы у реки — все это закрыто для «чужих». Не замками, не засовами, не стражниками у дверей. Магическими пологами. И они сканируют не лицо, не одежду, не фигуру. Они сканируют… принадлежность.
Он сделал паузу, давая словам осесть.
— Гильдейские значки. Ученические жетоны. Лицензии на право заниматься торговлей, врачеванием, обучением. Магия города настроена на тех, кто «имеет право». Кто заплатил взнос, кто сдал экзамен, кто принес присягу. Остальные для нее — пустое место. Белый шум. Помеха, которую не замечают. Таким даже дверь не откроется, не то что в архив войти.
Аделин вспомнила. И сразу, как это часто бывает с воспоминаниями, они нахлынули потоком — яркие, детальные, обжигающие.
Когда она была ученицей Хейна, ее жетон — маленький, медный, с выбитым номером, который она поначалу стеснялась носить на виду, — открывал перед ней двери, о существовании которых другие даже не догадывались. Калитку в сад Гильдии, где росли редкие травы и по дорожкам гуляли важные, надутые магистры. Свет в пустых комнатах, когда она оставалась после занятий, чтобы дочитать нужную книгу. Даже прислужников — тех бестелесных, тихих существ, которые появлялись из стен, чтобы подать чай или убрать со стола. Без жетона она была просто девушкой в поношенном платье, стоящей перед запертой дверью и не понимающей, почему та не открывается.
— У меня есть идея, — тихо сказала Аделин, откладывая плащ в сторону. Голос ее звучал ровно, но в нем было то самое напряжение, которое бывает у человека, решившегося на отчаянный шаг. — Пойти… наверх.
Рэйл медленно поднял бровь. Это движение, такое человеческое, такое привычное, сейчас выглядело почти комично на его бледном, заострившемся лице.
— На бал к лорду Калдису? — переспросил он с притворным энтузиазмом. — С предложением о капитуляции и чашечкой чая? Звучит остроумно. Самоубийственно, должен заметить, но остроумно. Я, пожалуй, возьму с собой салфетку, чтобы вытирать кровь с лица после того, как нас вышвырнут в окно.
— Нет, — Аделин покачала головой. Она даже не улыбнулась его шутке — слишком много сил требовалось, чтобы держать себя в руках. — Не к Калдису. В «Сады Алиндоры». Общественный парк в торговом квартале. Там по четвергам… по четвергам устраивают благотворительные раздачи. Чай и пироги для бедных учеников и подмастерьев. Бесплатно. Каждому, кто придет.
Рэйл смотрел на нее, явно ожидая продолжения. В его глазах загорелось то самое, холодное, цепкое любопытство — как у кота, который увидел мышку, но еще не решил, стоит ли на нее бросаться.
— Там собирается полгорода, — продолжала Аделин. — И туда ходит… одна особа. Леди Ирмин. Вдова покойного архивариуса городской Гильдии. Ей восемьдесят лет, она почти слепая, обожает болтать без умолку и считает своим святым долгом, своим призванием, своей последней миссией на этой земле «опекать молодые таланты». — Она усмехнулась — горько, без веселья. — Она знала мастера Хейна. В молодости, когда он только начинал, они дружили. Она часто вспоминала его, когда я попадалась ей на глаза — прихрамывала, подходила, хватала за руку и говорила: «Ах, этот мальчик, этот упрямый мальчик, он всегда лез туда, куда не надо». И, — Аделин сделала паузу, чувствуя, как слова застревают в горле, — у нее есть привычка. Дарить своим «подопечным» маленькие медальоны-пропуска. В городскую библиотеку для бедных. Чтобы они, как она говорит, «просвещались и становились людьми».
На лице Рэйла медленно, словно нехотя, расползлась улыбка. Не саркастическая — та была бы слишком привычной, слишком ожидаемой. А та, что бывает у старого, опытного шахматиста, который увидел на доске ход, одновременно гениальный и совершенно дурацкий, и не может решить, смеяться ему или аплодировать.