Страница 3 из 57
Вокруг него, прямо на дубовом полу, горел круг. Его линии были вычерчены сложным, тягучим узором, от которого кружилась голова — он словно двигался, перетекал, хотя лежал неподвижно. Словно был выжжен не на дереве, а в самой реальности. Эти знаки светились холодным, нездешним сиянием, пульсировали в такт ее бешеному сердцу — сильнее, слабее, сильнее. В воздухе стоял резкий, металлический запах озона, как после удара молнии, и горького миндаля — а еще пыли, столетней, затхлой, музейной пыли. Запах времени.
Аделин застыла на пороге. Ноги стали ватными. Она узнала этот круг — по картинкам в запрещенных книгах, которые мастер держал в самом дальнем шкафу, под тремя замками. Это был круг призыва. Запретная магия. То, о чем даже арканисты говорили шепотом, и то только в теории, с десятью предостережениями на каждой странице.
Надо было бежать. Позвать стражу. Разбудить соседей. Сделать хоть что-то.
Но ноги, ослушавшись, понесли ее вперед — прямо к наставнику. Может быть, он еще жив? Может, дышит? Может…
Босая ступня — тапок слетел где-то по дороге — скользнула по чему-то невидимому, ледяному и гладкому, как зеркальный каток. Аделин вскрикнула, взмахнула руками и, потеряв равновесие, тяжело рухнула на колени — прямо на край светящегося круга.
И тогда круг вспыхнул.
Ледяное тепло ударило снизу — странное, неестественное сочетание, от которого захватывало дух. Сиреневый свет стал вдруг ослепительно-белым, ударил по глазам так, что в глазах поплыли черные и красные круги. Воздух задрожал, загустел, сделался тяжелым, как сырая шерстяная ткань. Знаки на полу сорвались с мест, поползли, закружились в бешеном, безумном хороводе.
И из самого центра этого хаоса — медленно, с мучительной неохотой, точно поднимаясь из ледяной воды — начала проступать фигура.
Сначала очертания плеч. Потом — изгиб шеи. Потом — лицо.
Высокий. Одежды на нем были цвета полночного неба — густого, почти черного, с едва заметным, живым мерцанием, будто ткань дышала. Волосы темные, но с отливом, какого не дают ни одни земные краски — в них переливалось что-то фиолетовое, стальное, ртутное. Лицо — слишком правильное, чтобы быть человеческим: скулы острые, губы узкие, и взгляд — тяжелый, тягучий, цвета расплавленного янтаря. На голове, в неровном свете умирающего круга, на миг проступили тени — изгибы, похожие на изящные, туго закрученные рога. Исчезли. Снова появились. Или просто показалось?
Он потянулся — медленно, с той ленивой, кошачьей грацией, с какой просыпается зверь, которого разбудили слишком рано и слишком грубо. Расправил плечи. Повернул голову. Его взгляд неторопливо скользнул по лаборатории — мимо полок с ретортами, мимо застывших в испуге колб, мимо лежащего на полу мастера — и наконец остановился на Аделин.
Она сидела на полу, задрав подол халата. В одном тапке. В другой руке все еще зажат подсвечник с дрожащей, вот-вот готовой погаснуть свечкой. Волосы растрепались, щека горела — видно, при падении ударилась о косяк. И вся она была такая маленькая, такая смешная и такая перепуганная, что невольно становилось жалко.
Тишина повисла на волоске.
Демон — кем еще это могло быть? — медленно приподнял одну идеальную бровь. Уголок его рта дрогнул — то ли в усмешке, то ли в нервном тике.
— Серьезно? — произнес он.
Голос у него оказался низким, густым, бархатным, с такой вибрацией, от которой мелкие стекляшки на полках начинали тихонько, жалобно позвякивать. В нем не было ни ярости, ни угрозы. Только усталое, почти обидное разочарование человека, который ждал роскошного ужина, а получил черствый сухарь.
— И это, — он сделал плавный, небрежный жест в ее сторону, — мой великий призыватель? Запачканный халат, один тапок и этот… этот убогий светильник? О времена, о нравы. Падаю ниц перед твоим могуществом, о Владычица Хаоса.
Аделин открыла рот, чтобы что-то сказать — возразить, извиниться, закричать, — но из горла не вылетело ни звука. Только беззвучное открывание и закрывание рта, как у выброшенной на берег рыбы. Она могла только смотреть, как странный, пульсирующий свет круга медленно гаснет, съеживается, и комната погружается в мягкий, дрожащий сумрак — теперь их освещает только ее дурацкая свечка да редкие, пробивающиеся сквозь стеклянный потолок отблески далеких звезд.
Демон вздохнул. Вздох получился долгий, со вкусом — как шелест старых, пожелтевших страниц. Он сделал шаг вперед, и Аделин инстинктивно, не думая, отпрянула назад на пятой точке. Но случилось странное: демон тоже слегка дернулся. Прямо так, будто их связала короткая, тугая веревка.
— Ооо, — протянул он, и в его глазах, в глубине, вспыхнул искрящийся, опасный огонек. Не злой, нет. Живой. Почти веселый. — А вот это уже занятно. Похоже, моя недотёпа-призывательница не просто вызвала меня. Она, по всей видимости, сломала ритуал. И привязала.
Он чуть склонил голову набок, разглядывая ее с новым, жадным интересом.
— Кого к кому — большой философский вопрос. Ритуал привязки, он такой… капризный. — Он сделал еще шаг. Она, уже не думая о достоинстве, отодвинулась еще на шаг. Он опять дернулся следом. — Но так или иначе, — демон наклонился немного ниже, и Аделин увидела в его глазах свое отражение — крошечную, перекошенную от ужаса фигурку в мятом халате, — похоже, теперь мы соседи по несчастью, моя маленькая катастрофа. Надолго ли — посмотрим. Поживем — увидим.
Он выпрямился, поправил манжету — жест до того человеческий, что у Аделин защемило под ложечкой.
— Меня, кстати, зовут Рэйл. Ты могла бы узнать это из свитка призыва, если бы хоть раз в жизни читала инструкции. Но, — он пожал плечами с таким видом, будто привык к разочарованиям, — кто я такой, чтобы судить.
Аделин наконец разжала онемевшие губы и выдавила из себя один-единственный звук. Звук, который как нельзя лучше описывал всю ее жизнь за последние пять минут:
— Эээ…
В дверях тихо, с последними жалкими розовыми искорками, чихнул Клинг. Чихнул, моргнул зелеными глазами, и, не найдя в происходящем ничего интересного для себя, уселся на пороге и принялся деловито умываться.
А хаос — тот самый, липкий, нарастающий, как гул перед землетрясением, — тем временем продолжал наполнять маленькую, тесную лабораторию.