Страница 23 из 57
Ее учитель… тот самый старый, ворчливый, вечно недовольный мастер Хейн, который прятал сладости от нее, как от маленькой, и ругался, когда она путала ингредиенты… он был не просто ученым. Он был… кем? Искателем правды? Мстителем? Безумцем, который заглянул слишком далеко?
А его предшественники — те, чьи портреты висели в кабинете, чьи книги стояли на самых почетных полках, чьи имена произносили с благоговением на торжественных собраниях, — они были не просто наставниками. Они были тюремщиками. И палачами.
Калдис медленно выдохнул. Сквозь зубы. С шипением, как уходящий пар. Все его существо — прямая спина, сжатые кулаки, тяжелый, давящий взгляд — казалось, сжалось, приготовилось к прыжку.
— Вы обладаете запретными знаниями, — произнес он. — Знаниями, которые не предназначены для живых. И вы — неконтролируемый элемент. Оба. Демон, привязанный к девчонке, и девчонка, которая дергает за ниточки демона.
Он сделал шаг вперед — и теперь от него, от всей его фигуры, исходила угроза. Не театральная, не показная — настоящая, тяжелая, та, от которой у Аделин похолодели кончики пальцев и во рту появился привкус железа.
— Я предлагаю вам выбор, существо, — сказал Калдис, глядя прямо на Рэйла. — Раствориться. Исчезнуть. Забрать с собой свою… привязанность… и все, что вы узнали, — и кануть в небытие. Тихо. Мирно. Без следа. Или я сделаю так, что ваше существование станет бесконечным страданием в самых темных казематах Гильдии. Там, куда не проникает свет. Там, где даже демону, привыкшему к безднам, покажется тесно.
Рэйл задумчиво постучал пальцем по подбородку. Постучал — и замер, изображая глубокую, почти мучительную размышление. Аделин знала уже эту его позу — она означала, что сейчас последует нечто неожиданное.
— Давайте-ка взвесим ваше предложение, — сказал он. — С одной стороны — небытие. Тишина. Пустота. С другой стороны — вечность. Вечность, проведенная в компании ваших скучнейших пыточных инструментов и, я не сомневаюсь, отвратительной тюремной каши.
Он повернулся к Аделин. Взгляд его был спокойным — даже веселым.
— Что скажете, партнер? Я, честно говоря, склоняюсь к третьему варианту.
— Какому? — прошептала Аделин. Губы у нее пересохли, язык прилипал к нёбу, сердце колотилось где-то в горле.
— А такому, — сказал Рэйл, и его голос внезапно потерял всю иронию, всю театральность, всю сладкую ядовитость, став холодным, острым, как обсидиановый клинок, — что лорд Калдис совершил стратегическую ошибку, придя сюда лишь с двумя щенками в синих плащах. Он думает, что имеет дело с демоном, загнанным в угол, и перепуганной девочкой, которая не знает, куда бежать. Он забыл, что демоны знаний… — Он улыбнулся. И в этой улыбке не было ничего хорошего. — …демоны знаний знают кое-что о слабостях. Человеческих. Очень личных.
И прежде чем стражники Калдиса успели среагировать — прежде чем они сделали хоть шаг, хоть движение, хоть вздох, — Рэйл не стал кидать огненные шары. Не стал вызывать тьму. Не стал превращать пол в трясину или стекла в иглы.
Он просто посмотрел на Верховного Арканиста.
И произнес одно Слово.
На древнем, режущем слух наречии времен Призыва — том самом, на котором, по легендам, говорили боги, когда создавали мир, а демоны — когда проклинали друг друга. Слово было коротким. Почему-то безобразным на слух. Наполненным такой концентрацией запретного, давно похороненного, вычеркнутого из всех архивов знания, что стекла в оранжерее затрещали по швам — пошли мелкими, паутинными трещинами, не выдержав.
Слово было Истинным Именем лорда Калдиса.
Не тем, которое стояло в документах — «лорд Калдис, Верховный Арканист, кавалер Ордена Золотой Звезды, почетный член двух академий». Не тем, которое было выбито на его перстне и на дверной табличке его рабочего кабинета.
Тем, которое было дано ему при рождении. Сорок семь лет назад. Тем, которое было записано в церковной книге на пожелтевшей, засаленной странице, под дрожащей подписью священника, уже давно умершего. Тем, которое он сам почти забыл — похоронил под слоями магической защиты, карьерного роста, титулов, лжи и самообмана.
Тем именем, которое знали только его покойная мать — и теперь Рэйл.
Калдис ахнул, как человек, которого ударили под дых. Он отшатнулся — схватившись обеими руками за грудь, туда, где под рубашкой билось сердце. Его лицо исказила гримаса — не физической боли, нет. Боли другой. Экзистенциальной. Той самой, когда рушится не тело — личность. Когда трещит по швам все, что ты строил десятилетиями.
Его идеальный контроль — та железная, нерушимая стена, за которой он прятался всю жизнь, — дал трещину. Магия, которой он был опутан — защитные контуры, щиты, амулеты, все, что копил годами, — на мгновение дрогнула. Ослабла. Съежилась, как испуганный зверь, поджавший хвост.
И в этом промежутке — коротком, как вздох, как щелчок пальцев, — Рэйл крикнул:
— Теперь! К трубе! Бегом!
Аделин не думала. Она просто рванула.
К знакомой водосточной трубе — туда, где стеклянная крыша переходила в старый, облупившийся парапет, к железному, зазубренному краю, к спасительной темноте дворика. Без оглядки. Без сомнений. Зная — нутром, сердцем, каждой клеточкой, — что Рэйл будет рядом. Что невидимая нить, связавшая их, натянется до предела — но не порвется, не отпустит, не предаст.
Сзади она услышала хриплый, надорванный приказ Калдиса:
— Держать их! Живо! Не пускайте… не дайте им уйти…
Но голос его был надломлен. Лишен прежней стальной уверенности, прежней власти. В нем не было той ледяной, нерушимой силы, которая еще минуту назад заставляла стекла дрожать и воздух сжиматься.
Они скатились вниз — в темноту дворика, в мокрую, скользкую от ночной росы траву, в заросли папоротника, которые хлестали по лицу, по рукам, по ногам. И побежали.
Вглубь старого квартала. Мимо заколоченных лавок с нарисованными на вывесках рыбными головами. Мимо спящих домов с темными, слепыми окнами. Мимо редких фонарей, которые мигали им вслед желтым, больным, чахоточным светом. Туда, где воздух начинал пахнуть речной водой и гнилью, где ночная жизнь только начинала просыпаться в грязных тавернах и дешевых кабаках и где, как знала Аделин, легко можно было затеряться — стать незаметной, как еще один пьяный матрос или как бродячая собака.
Бежали, пока в груди не начало жечь. Бежали, пока перед глазами не поплыли разноцветные круги. Бежали, пока городские огни не смешались в одно мутное, расплывчатое, водянистое пятно.