Страница 17 из 57
Глава 5: Корень правды и тень на стекле
Три дня.
Три долгих, тягучих, изматывающих дня прошли в странной, напряженной передышке — такая бывает в самую середину затяжной грозы, когда небо уже прояснилось, но первый удар молнии еще не грянул, и все замерло в ожидании, прислушиваясь к тишине.
Дни эти были наполнены чаем — крепким, терпким, с мятой и душицей, который Марта заваривала в огромном, пузатом заварнике, — и бесконечными настойками «для успокоения нервов». Настойки эти пахли валерианой, пустырником и еще чем-то сладковатым, тягучим, отчего язык немел, а мысли начинали течь медленно, как патока в холодный день.
Марта, старая, хитрая лиса, загружала Аделин работой. Монотонной, нудной, той самой, от которой начинают слипаться глаза и отключается голова. Сортировка трав: отделить листья от стеблей, стебли от корешков, корешки — от случайно попавшихся камушков и прошлогодних жучков. Перетирание коры в порошок — долгое, скучное, с мерным скрипом пестика о ступку. Развешивание пучков шалфея на веревках — ровно, чтобы не касались друг друга, иначе зацветут синевой и пропадут.
«Чтобы не дать тебе сойти с ума от бездействия, дитятко», — приговаривала Марта, когда Аделин начинала хмуриться. И Аделин понимала, что старуха права. Бездействие было хуже любой работы. В бездействии мысли начинали плясать дикий танец — возвращались к телу мастера Хейна, распластанному на полу лаборатории, к светящемуся кругу, к той ледяной, липкой пустоте, которая осталась после его смерти.
Ночью же дом Марты превращался в штаб заговорщиков. Ставни закрывались плотнее обычного — до щелочки, чтобы даже лунный свет не просочился. Светлячковая лампа прикручивалась до минимума, так что лица сидящих за столом казались вырезанными из воска — желтоватые, с глубокими тенями под глазами, с жесткими складками у ртов.
Рэйл, к изумлению обеих женщин, оказался неоценимым источником не только сарказма — с ним он, впрочем, не расставался никогда, — но и знаний. Настоящих, глубоких, таких, о которых не пишут в книгах, даже в самых запретных.
Он мог часами сидеть, закрыв глаза — длинные ресницы отбрасывали тени на острые скулы, — и рассказывать. О структуре защитных печатей эпохи Тёмного Рассвета. О свойствах редчайших артефактов, которые никто не видел уже пятьсот лет. О слабых местах в охране королевской сокровищницы — таких, о которых, казалось, не знали даже сами стражники.
Но больше всего его интересовал чертеж. Тот самый — «капкан для эфирной сущности». Копию его Аделин нарисовала углем на обратной стороне Мартиного списка покупок — крупно, тщательно, стараясь не пропустить ни одной линии, ни одного рунического завитка. Рэйл водил пальцем по этим линиям — длинным, идеальным, чуть светящимся в темноте ногтем, — и в голосе его появлялась та странная, почтительная нотка, какую Аделин слышала только у знатоков, говорящих о шедеврах.
— Это не просто ловушка, — говорил он. — Это приглашение. «Только чистая душа как приманка»… Понимаете, что это означает? Это означает, что цель не втаскивают в капкан силой. Ее призывают. Она должна добровольно коснуться сердца механизма. Сама. Без принуждения. А «ключ — в отражении истинного желания»… — Он замолкал, на секунду задумавшись, и его лицо в тусклом свете лампы делалось почти человеческим — уязвимым, не защищенным броней иронии. — Хейн строил не оружие, Аделин. Он строил тест. Или… дверь.
— Дверь для чего? — тихо спрашивала Аделин, хотя уже знала ответ. Чувствовала его нутром, где-то там, в холодной пустоте под ложечкой.
— Для чего-то, что нельзя вызвать силой, — отвечал Рэйл. — Для чего-то, что нужно позвать. Что должно прийти само. По собственному желанию.
Марта, в свою очередь, не сидела сложа руки. У нее была своя сеть — «старых подруг, должников и просто людей, которые помнят добро». Через Юстаса-Метлу, который крутился повсюду, как то самое веретено, она выведывала слухи. Слухи были тревожными — один тревожнее другого.
Дело об убийстве алхимика Хейна, шептались в городе, замяли. Официальная версия, которую объявила Гильдия Арканистов, звучала гладко и страшно: «несчастный случай при проведении запрещенного ритуала силами нерадивой ученицы, которая ныне скрывается от правосудия».
Ученицу описали. Подробно, с приметами, с указанием особых примет — рыжие волосы, веснушки, длинные пальцы, привычка хмуриться. По городу ходили словесные портреты — точные, до жути похожие. Стража больше не рыскала по переулкам с собаками и факелами, но на главных заставах, у мостов и городских ворот, были расклеены листы с ее изображением. На листах Аделин получилась злой — с неестественно перекошенным лицом, с летящими во все стороны, как змеи, волосами, с горящими бешеным огнем глазами. Похоже, художник старался сделать ее страшной. Видимо, ему хорошо заплатили.
— Тебя превратили в официальную беглянку, дитятко, — констатировала Марта, разворачивая принесенный Юстасом-Метлой листок. Она долго смотрела на рисунок, потом хмыкнула — коротко, без веселья. — Лорд Калдис чистит поле. Теперь любая стража имеет право задержать тебя на месте. Без предупреждения, без суда. А там… — Она многозначительно замолчала, покрутила пальцем у виска. — Там уже и разбираться не будут. «Оказала сопротивление» — и все дела.
Это означало одно: их окно времени стремительно закрывалось. С каждым часом, с каждой минутой. Ждать больше нельзя.
На четвертую ночь — когда луна спряталась за тяжелыми, свинцовыми тучами и даже собаки в округе притихли, чуя недоброе, — все было готово.
Иллюзия Рэйла снова изменилась. На этот раз он не стал делать их незаметными или превращать в кошек. Теперь они с Аделин выглядели как двое сгорбленных, дряхлых стариков — с клюками, с мешками за плечами, с той неторопливой, шаркающей походкой, на которую никто не обращает внимания. Аделин, поглядев на свою руку — на сухую, морщинистую, с вздутыми венами кисть, — почувствовала, как к горлу подступает тошнота. Ей было двадцать три. Она не хотела быть старухой. Даже понарошку.
Марта снабдила их новыми «подарками» — вытащила из своих закромов, из-под замка, куда складывала самое ценное и опасное.
Для Аделин — амулет-хамелеон. Маленький, похожий на засохшую ягоду камушек на кожаном шнурке. Достаточно было сжать его в кулаке и подумать о цвете, как волосы начинали менять оттенок. Марта показала: от рыжего к грязно-пепельному, тусклому, как уличная пыль. Никто не смотрит на женщин с такими волосами. Они — часть пейзажа.