Страница 18 из 57
Для Рэйла — флакончик «росы забвения». Толстое, темное стекло, пробка, залитая сургучом, на донышке — едва заметная, маслянистая жидкость, пахнущая горьким миндалем и еще чем-то сладковато-приторным. Марта объяснила: достаточно плеснуть в лицо, и у человека на несколько минут наступает полная спутанность сознания. Он забывает, кто он, где он, зачем пришел. Бредет, как сомнамбула, пока не придет в себя.
— Только не перепутай с настойкой валерианы, — строго напутствовала она Аделин. — Вон та, в синей бутылке. Ею я кота лечу, когда у него живот болит. Последствия — разные. И очень не хотелось бы, чтобы ты перепутала в темноте.
Путь до дома Хейна — через пустынные переулки, мимо спящих лавок, мимо фонарей, которые мигали желтым, больным светом, — был похож на кошмарную игру в жмурки.
Каждый шорох за спиной заставлял сердце Аделин бешено колотиться — где-то в горле, перекрывая дыхание. Каждый шаг, каждое эхо шага казалось погоней. Крыса, метнувшаяся из-под ног, заставила ее вскрикнуть — и тут же зажать рот ладонями, испуганно оглядываясь.
Рэйл шел рядом. Его присутствие ощущалось не только через невидимую нить, которая тянулась между ними, упругая и живая, но и как холодная, уверенная струя в воздухе — такая бывает у горных рек, текущих из ледников. Он не говорил ни слова, но Аделин знала, что он здесь. Чувствовала спиной, затылком, каждым нервом.
Они проникли в дом через тот же лаз — через заброшенную лавку, через погреб с сырыми, осыпающимися стенами. Воздух внутри застыл, стал еще более тяжелым и мертвым, чем в прошлый раз. Так пахнет в склепе, который открыли после долгих лет — пылью, камнем и чем-то сладковатым, тошнотворным, от чего кружится голова.
Стража, видимо, прекратила даже дежурство внутри. Уверенные, что беглянка не посмеет вернуться на место преступления, они выставили посты снаружи — у ворот, у черного хода, у окон на первом этаже. Внутри было пусто. Или казалось пустым.
Но тишина была обманчива.
Рэйл, едва переступив порог главного зала, сразу насторожился. Он замер, прикрыл глаза, принюхался — как зверь, учуявший чужого на своей территории. Потом медленно, провел пальцами по косяку двери.
— Здесь кто-то был, — сказал он тихо. Голос его звучал ровно, но Аделин услышала в нем стальную, тугую пружину. — Не стража. Не вчера. Сегодня. — Он понюхал кончики пальцев, поморщился. — Магия другая. Пахнет сталью и ментолом. Холодная, расчетливая, очень профессиональная. Гильдия Арканистов проводила здесь свой досмотр. Те самые люди, которых нанял Калдис.
Это меняло все.
Если арканисты Калдиса уже все обыскали — перетряхнули каждый ящик, каждую полку, каждый тайник, который знали и не знали, — могло ли что-то остаться? Мог ли тот, кто убил Хейна, быть настолько уверенным в своей победе, что пропустил самую главную улику?
— Они искали артефакты, — прошептала Аделин, больше убеждая себя, чем Рэйла. — Формулы, записи, доказательства. Они не стали бы копаться в земле умирающего цветка. Это ниже их достоинства. Слишком мелко. Слишком… обыденно.
Рэйл посмотрел на нее. В его взгляде мелькнуло нечто — может быть, уважение, может быть, надежда.
— Будем надеяться, что вы правы, Аделин Вэйр, — сказал он.
Оранжерея на крыше встретила их холодом.
Небо — чистое, черное, без единой звезды, — смотрело сквозь грязные, затянутые паутиной стеклянные панели, как глаз мертвеца. Луна спряталась, и только слабый, молочный отсвет откуда-то издалека позволял различать очертания.
Здесь все было пронизано запустением.
Растения, лишенные магического присмотра Хейна, поникли или пожелтели. Листья свернулись в трубочки, стебли согнулись под собственной тяжестью, корни вылезли из треснувших горшков, цепляясь за воздух, как утопающие за соломинку. Воздух пах сырой землей — тяжелой, прелой, с горьковатым привкусом тлена.
И там, в самом дальнем углу — туда, куда никогда не заглядывало солнце, где даже днем царил серый, безнадежный сумрак, — стоял он.
Старый керамический горшок. С отбитым краем, с выщерблинами по бокам, с въевшейся в пористую глину зеленой плесенью. В нем чахла лунная орхидея.
Аделин никогда не видела ее в таком состоянии. Некогда серебристые, переливающиеся лепестки почернели и съежились, как обгоревшая бумага. Стебель, некогда упругий и прямой, склонился к земле, почти коснувшись края горшка. Корни, ранее тугие, белые, сочные, превратились в сухие, ломкие нити, рассыпающиеся в пыль при малейшем прикосновении.
Это было жалкое зрелище.
Аделин подошла ближе, охваченная странным чувством. Не разочарованием — нет, разочарования не было. Было что-то другое. Нарастающая, почти болезненная уверенность, что здесь, в этой груде земли и умирающих листьев, скрыто то, ради чего они рисковали жизнью.
Она опустилась на колени перед горшком. Колени коснулись холодного, покрытого известкой пола. Рэйл стоял позади — тень его упала на увядший цветок, накрыла его, как саван.
— Он никогда не поливал его, — тихо сказала Аделин, больше себе, больше той маленькой, наблюдательной девочке, которая жила в ней и подмечала все, даже то, о чем не принято говорить. — Говорил, что лунные орхидеи — особенные. Что они питаются росой снов и больше ничем. Что вода для них — смерть.
Она помолчала, разглядывая сухие, потрескавшиеся комья земли.
— Но это неправда. Я проверяла. В книгах, в старых фолиантах, в записках путешественников из южных стран, где эти орхидеи растут в дикой природе. Им нужна влага. Как и всем. Как розам, как папоротникам, как той мяте, что растет у Марты под окном. — Она подняла взгляд на Рэйла. — Он морил ее голодом, Рэйл. Зачем?
Она протянула руку, чтобы прикоснуться к сухому, ломкому стеблю — просто чтобы почувствовать, насколько он хрупок, чтобы убедиться, что под ним нет ничего, кроме глины и земли.
И в тот же миг Рэйл резко, с силой, схватил ее за запястье.
— Подождите, — сказал он. Голос его был жестким, даже грубым — таким Аделин не слышала его никогда. — Не прикасайтесь. Взгляните на отражение.
Он указал на стекло — на одно из больших, запыленных окон оранжереи, что выходило на север, туда, где не было фонарей. В его тусклой, маслянистой поверхности — заляпанной дождем, покрытой паутиной, с въевшейся пылью по краям — отражалась не умирающая орхидея.
Нет.