Страница 15 из 57
Не думая, не рассчитывая, она плеснула жидкостью на раскрытые страницы книги. Прямо в корешок, где бумага была толще, где переплет держался на пяти прочных нитях. Жидкость впиталась быстро, страницы потемнели, по краям пошел легкий, едкий дымок.
Дверь в кабинет распахнулась.
На пороге стояли двое.
В черных, облегающих одеждах — таких черных, что они, казалось, впитывали даже свет от ее «Кошачьего глаза». Лица скрыты под капюшонами — низко надвинутыми, до самых бровей. Под капюшонами — не лица, а туман. Густой, клубящийся, скрывающий все черты. Они двигались совершенно бесшумно — одежда не шелестела, даже пол не скрипел под их ногами.
Рэйл шагнул вперед. Один шаг — твердый, уверенный. Встал между ними и Аделин — заслонил ее плечами, спиной, всем телом.
Он просто посмотрел на них. И пространство в комнате дрогнуло.
Аделин не видела, что именно он сделал. Но она почувствовала — кожей, затылком, каждой косточкой. Мир вокруг сдвинулся, будто кто-то нажал на невидимую педаль газа.
Для нападающих — для тех двоих в черном, — то, что они увидели, было ужасом.
Аделин вдруг превратилась в гигантского, полупрозрачного стражника-призрака — в три человеческих роста, с горящими, пустыми глазницами и мечом из синего, потрескивающего льда. А Рэйл — стал черной дырой. Точкой, которая расширялась, поглощала свет, поглощала тепло, поглощала саму надежду.
Это было прямое, насильственное искажение восприятия. Грубая, но отчаянно эффективная работа.
Один из людей в черном вскрикнул — тонко, по-звериному, — и отшатнулся назад, в коридор, задев плечом косяк. Второй — видимо, более стойкий, или более глупый, — сделал шаг вперед. Его рука нырнула под плащ, потянулась к поясу, к чему-то, что тускло блеснуло в темноте.
— Теперь! — мысленно крикнул Рэйл. Громко, резко, так, что в голове у Аделин зазвенело.
И Аделин швырнула пропитанную реактивом книгу — тяжелую, увесистую, в добрых три кило весом, — прямо к ногам нападающих.
Том с глухим, сокрушительным грохотом ударился об пол. Страницы разлетелись — желтые, ломкие, пахнущие типографской краской и старостью. И в ту же секунду зеленая, маслянистая жидкость, впитавшаяся в бумагу, вступила в реакцию с воздухом.
Едкий, удушливый дым мгновенно заполнил комнату — не розовый, как тогда, с котом, а густо-зеленый, как гнилая болотная вода. Он лез в глаза, в нос, в горло, разъедал слизистую, вызывал кашель и слезы. Аделин зажмурилась, прикрыла рот рукавом и рванула к выходу.
— На крышу! — крикнула она, хватая Рэйла за рукав. Он не сопротивлялся — позволил увлечь себя, тяжело переставляя ноги, дыша с присвистом.
Они вылетели из кабинета, пронеслись по темному, знакомому коридору — мимо полок с книгами, мимо двери в спальню мастера, мимо лестницы, ведущей вниз, — к другой лестнице. Той, что вела в оранжерею, на стеклянную крышу.
Сзади раздались сдавленные ругательства — хриплые, с надрывом, и кашель — густой, утробный, с присвистом. Их не преследовали. По крайней мере, не сразу.
На стеклянной крыше, под холодными, колючими звездами, они остановились. Аделин прислонилась спиной к железной раме, переводя дух. Сердце колотилось где-то в горле, в ушах шумела кровь. Ладони горели — она содрала кожу о кирпичную кладку, когда вылетала из кабинета.
Рэйл стоял рядом, тяжело опершись на перила. Его дыхание было неровным, рваным — не демоническим, а вполне человеческим, почти жалким. На лбу выступила испарина, виски казались еще более прозрачными, чем утром, будто от его истинной формы осталась одна тонкая, готовая лопнуть пленка.
— Они… — начала Аделин и запнулась, переведя дух. — Они отследили наш вход. Или, может быть, активировали сигнализацию. Ту, о которой не знала стража. Ту, которую оставил тот, кто запланировал все это.
Рэйл кивнул — коротко, отрывисто.
— Это значит, — сказал он, не открывая глаз, — что убийца — или заказчик — не просто нанял этих… людей. У него есть доступ к защитным чарам дома. Он знал, что мы придем. Знал, куда идти. Или, по крайней мере, догадывался.
Они спустились по водосточной трубе — той самой, по которой убегали в прошлый раз, — в тот же внутренний дворик, заросший папоротником и крапивой. Иллюзия Рэйла, уже трещавшая по швам, рассыпалась окончательно, когда они пробегали мимо последнего фонаря. Аделин чувствовала себя голой, незащищенной, выставленной на всеобщее обозрение.
Но до дома Марты они добежали. Никто их не остановил, не окликнул, не схватил за плечо.
Рассвет заставал их в безопасности — за тяжелыми, запертыми ставнями, в тепле натопленной печи, под охраной старых, надежных трав Марты.
Марта, выслушав их сбивчивый, перебивающий друг друга рассказ, долго молчала. Сидела, обхватив руками чашку с крепким, терпким отваром, и смотрела в одну точку на стене. Потом тихо, с присвистом, свистнула.
— Детки, — сказала она, и в голосе ее не было ни шутки, ни снисходительности. Только усталая, горькая мудрость старой женщины, которая видела в этой жизни много чего и хорошего, и дурного. — Вы вляпались не просто в убийство. Вы вляпались в политику. В самую грязную, в самую кровавую ее разновидность. Лорд Калдис… если он замешан — а по всему выходит, что замешан, — то это не ради личной мести. Не из-за старой обиды. Это что-то гораздо большее. Что-то, что стоит риска быть пойманным за убийство собственного подчиненного. За сожжение всех мостов. За войну с Гильдией, в конце концов.
— Мы ничего не можем доказать, — устало сказала Аделин. Она сидела, опустив голову на руки, и смотрела в столешницу, где масляное пятно от вчерашнего пирога расплывалось в причудливые, похожие на карту материка очертания. — Он второй человек в королевстве. Кто нам поверит? Круг призыва. Демон. Побег с места преступления. Мы — идеальные козлы отпущения. Нас повесят, даже не слушая.
— Он боится.
Все посмотрели на Рэйла.
Он сидел, откинувшись на спинку стула, ноги вытянув, руки скрестив на груди. Глаза его были закрыты — но не в расслаблении, нет. В напряженной, тяжелой внутренней работе. Голос звучал глухо, но в нем была железная, нерушимая уверенность.
— Такой человек — Верховный Арканист, второй человек в королевстве — не стал бы пачкать руки. Не стал бы нанимать убийц, рисковать репутацией, подставляться под удар, если бы то, что искал Хейн — и что теперь ищем мы, — не было для него страшнее, чем разоблачение. Страшнее, чем смерть. Страшнее, чем все.