Страница 14 из 57
Аделин подошла к портрету, встала на цыпочки, протянула руку. Пальцы нащупали холодный, чуть выпуклый кружок. Нажала.
Раздался щелчок — тихий, сухой, как хруст сухой ветки.
Портрет дернулся, вздрогнул — и с легким, маслянистым скрипом отъехал в сторону. Открылась ниша — неглубокая, в пол-ладони, аккуратно выдолбленная в кирпичной кладке.
Внутри лежал один-единственный лист плотного, пожелтевшего пергамента. Аделин взяла его — пальцы слушались плохо, дрожали — и поднесла к свету.
На пергаменте был изображен чертеж. Невероятной сложности — таких Аделин не видела даже в самых старых книгах Хейна. Сфера, сплетенная из перекрещивающихся световых линий, — каждая линия была подписана мельчайшими, почти неразборчивыми рунами. Внутри сферы — символ сердца. Не анатомического, не любовного — магического. Того самого, что у алхимиков означало душу. Источник.
А внизу, под чертежом, — подпись. Выведенная тем же острым, угловатым почерком, которым мастер Хейн писал свои рецепты:
«Капкан для эфирной сущности. Только чистая душа как приманка. Только добровольно. Ключ — в отражении истинного желания».
— Капкан… — прошептала Аделин. Губы у нее пересохли, язык прилипал к небу. — Для кого? Для…
Она не договорила.
Ее вопрос повис в воздухе — тяжелый, невысказанный, — потому что Рэйл вдруг резко выпрямился. Все его тело напряглось — как у пса, учуявшего дичь. Он повернулся к центру комнаты — туда, где на полу все еще виднелись бледные, стертые сапогами стражников следы мела от круга призыва. И поднял руки.
Пальцы его задрожали — мелко, часто. И из них, из кончиков, из-под ногтей, повалила тьма. Густая, вязкая, почти жидкая, как смола или старая патока. Она растеклась по полу, заполнила трещины между досками, впиталась в дерево, в камень, в самые стены.
— Язык у теней короткий и жестокий, — проговорил Рэйл с усилием. Голос его звучал глухо, с хрипотцой, будто он говорил сквозь воду. — Но они помнят последний взгляд. Последний свет. Последнее слово.
Аделин почувствовала, как ее собственная сила — то самое тепло, что поднималось из груди, — начинает вытягиваться по нити. Быстро, жадно, будто насос. Рэйл тянул из нее — не спрашивая, не благодаря. Ее голова закружилась, в ушах зашумело, мир слегка покачнулся.
— Терпи, — мысленно сказал он. Резко, коротко, как пощечина. — Терпи. Сейчас.
На стене напротив — на пустой, голой стене, где еще недавно висел портрет — в луже тени, отброшенной светом ее «Кошачьего глаза», начали проступать образы.
Сначала — смутные пятна. Потом — контуры. Потом — символы. Будто выжженные кислотой. Будто кто-то невидимый водил раскаленным железом по штукатурке.
Глаз.
Корона. Перечеркнутая молнией — наискосок.
Разбитый глиняный кувшин. Черепки разлетаются в стороны, из них течет что-то темное, густое.
И последнее. Отпечаток.
Не след ноги, не след ладони — отпечаток перстня. Отчетливый, с каждой царапинкой, с каждым потертым краем. На перстне был символ: стилизованное солнце, окруженное цепью. Солнце — с лучами, загнутыми, как когти. Цепь — кованая, грубая, с ромбовидными звеньями.
Аделин застыла. Ее бросило в жар, потом в холод.
Она знала эту печать. Видела ее только раз — на официальной церемонии, в Большом зале Гильдии, когда мастера Хейна награждали серебряной звездой за заслуги. Тогда, среди сановников, увешанных лентами и орденами, стоял один человек. Высокий, с седой бородой и тяжелым, как свинец, взглядом. И на его руке, унизанном перстнями — на левом мизинце, — был этот перстень.
Личная печать Верховного Арканиста Лирна. Лорда Калдиса. Куратора всех магических исследований в королевстве. Второго человека после самого короля.
— Нет, — простонала Аделин. Она почувствовала, как ноги становятся ватными, и прислонилась плечом к книжному шкафу. — Это… это невозможно. Он не мог. Он…
— Возможно, — хрипло возразил Рэйл. Тьма вокруг него сжалась, всхлипнула — и исчезла, будто ее и не было. Он пошатнулся, и Аделин инстинктивно, не думая, подхватила его под руку. Его тело было удивительно легким — легче, чем должно было быть, — и холодным. Холоднее, чем у мертвеца. — Очень даже возможно, Аделин Вэйр. И многое объясняет. Почему убийцу не нашли. Почему стражники так быстро переключились на вас. Почему весь этот дом… — он обвел рукой комнату, — до сих пор не опечатан так, чтобы никто не мог войти. Потому что тот, кто убил, не хочет, чтобы нашли то, что здесь спрятано. Он хочет, чтобы все думали — это была случайность. Несчастный случай с запретной магией.
Он не договорил.
Внизу, на первом этаже, с оглушительным, хрустальным треском разбилось стекло.
Оба замерли. Даже дышать перестали.
Снизу донесся шум — не шаги, нет. Что-то другое. Тихий, отрывистый, шипящий шепот на непонятном языке. Так шепчутся змеи, если бы змеи умели шептаться. И следом — шаги. Быстрые, скользящие, почти бесшумные. Шаги хищника, который крадется к добыче и знает, что добыча никуда не денется.
— Не стража, — мгновенно оценил Рэйл. Усталость, казалось, отступила — или он просто отодвинул ее в сторону, запер в каком-то дальнем чулане своего сознания. Его голос стал жестким, собранным. — Стража ходит тяжело, в сапогах, с лязгом. Эти идут мягко. И очень уверенно. Они идут сюда — в кабинет. Ищут то же самое, что и мы. Только, кажется, они знают, где это.
Он оттолкнул Аделин в глубь кабинета, к книжным шкафам. Сильно, почти грубо.
— Ваша магия, — сказал он. — Самая простая, самая примитивная. Что есть под рукой? Хватайте, не думайте. Через минуту они будут здесь.
Паника на секунду сковала разум — липкая, парализующая, как зимняя стужа. Аделин смотрела на полки, на столы, на пробирки — и ничего не видела. Только белый шум в голове.
А потом — пронзила ясность. Та самая, что бывает у тонущего человека, который вдруг понимает, что ему нечем дышать, и из последних сил делает рывок вверх.
Она рванула с полки толстый, в тяжелом кожаном переплете том «Токсикологии для практикующих алхимиков». И следом — бутыль. Ту самую, что стояла на нижней полке, за книгами по основам кристаллографии, — широкую, приземистую, с зеленой, маслянистой жидкостью внутри. Реактив для нейтрализации кислот. Хейн называл его «зеленым змеем» — за цвет и за то, что при контакте с воздухом он начинал шипеть и дымить.