Страница 13 из 57
Аделин чувствовала, как магия течет по той самой невидимой нити, что связала их еще в лаборатории. Поток был холодным, уверенным, тяжелым — он шел от Рэйла, от его пальцев, от его сосредоточенного, застывшего лица. А в ответ — от нее, из самой глубины груди, поднималось что-то теплое, живое, пульсирующее в такт сердцу. Что-то, что подпитывало его заклятье, делало его крепче, плотнее, долговечнее.
— Не пытайтесь направлять силу, — тихо сказал Рэйл. Его голос звучал прямо у нее в голове — мягко, чуть глухо, будто через толстую стену. Ощущение было новым — и жутковатым. — Просто дышите. Ровно. Не думайте о магии. Думайте о кошке. О тощем, грязном, голодном коте, который ищет объедки. Это поможет.
Они проскользнули в заброшенную лавку — ту самую, что когда-то давно, лет двадцать назад, держал мастер Хейн, прежде чем перебраться в большую лабораторию. Лавка была заколочена досками, затянута паутиной, пропахла мышами и сыростью. Через погреб — узкий, низкий, с обвалившейся штукатуркой на стенах, — где раньше, по словам Марты, хранились «особо пахучие» ингредиенты, которые нельзя было держать рядом с жилыми комнатами, они нашли лаз. Низкий, почти вровень с землей, заваленный старыми мешками. Лаз вел прямо в винный погреб дома Хейна. Аделин знала этот ход — мастер показывал его в первый год ее ученичества, когда она еще боялась темноты. «На всякий случай», — сказал он тогда. И вот — случай настал.
Дом встретил их холодом. И молчанием.
Но не пустотой — нет. Пустота была бы лучше.
Воздух внутри был тяжелым, спертым, каким бывает только в давно не проветриваемых комнатах, где случилось что-то непоправимое. И в этом воздухе — в каждом углу, в каждой трещине половиц, в каждой пылинке, застывшей в луче ее «Кошачьего глаза», — чувствовалась остаточная магия. Боль. Удивление. Ярость. Они застыли в самом камне, в дереве, в железе дверных петель, как застывает запах табака в старом кресле курильщика.
Пробирки на полках в лаборатории тихо, раз в несколько минут, позвякивали. Не от сквозняка — ставни были заперты, двери закрыты. Они позвякивали сами по себе — коротко, жалобно, будто в судороге. Будто вспоминали руки хозяина.
Тени в углах были гуще, чем им положено по законам света. Они сгущались, ползли, шевелились — и в них что-то было. Что-то живое. Или то, что притворялось живым.
— Не смотрите прямо, — предупредил Рэйл. Голос его был тих — даже не шепот, а едва уловимое движение воздуха. Его собственное лицо в бледном, зеленоватом свете «Кошачьего глаза» казалось высеченным из мрамора — неподвижное, холодное, с глубокими тенями под скулами. — Это не призраки, Аделин. Не души умерших. Это эхо. Эмоции, которые дом впитал в себя за долгие годы жизни и работы, за споры, за смех, за тихие ночные бдения у печи. Сегодня они… возбуждены. Смерть хозяина разбудила их.
Аделин сглотнула комок в горле — сухой, колючий, мешавший дышать. Это был ее дом. Она прожила в нем пять лет. И сейчас, в этом ледяном, звенящем молчании, она чувствовала, как он умирает без хозяина. Как стены сохнут, как балки стонут, как стекла в оконных рамах мутнеют от тоски.
В кабинете Хейна, на втором этаже, царил кажущийся порядок. Стражники, видимо, уже успели провести поверхностный обыск — ящики стола были выдвинуты, папки с бумагами переложены, на полу валялась пара забытых в спешке листов. Но настоящего, тщательного обыска не было. Аделин знала это — по тому, как аккуратно, почти любовно, были расставлены книги на полках.
Рэйл подошел к массивному дубовому столу — тому самому, за которым Хейн просиживал ночи, царапая пером бумагу, ругаясь, зачеркивая, начиная заново. Он положил ладонь на столешницу — широко, всей кистью, пальцами врозь. Несколько секунд стоял неподвижно, закрыв глаза. Потом повернулся к Аделин.
— Он много работал здесь в последние ночи. Беспокойно. Нервно. Дайте мне вашу руку, — сказал он и протянул свою — ладонью вверх, с длинными, чуть подрагивающими пальцами.
Аделин повиновалась.
Он взял ее пальцы — прохладные, сухие, с вечной чернильной меткой на указательном, — и прижал их к холодному, маслянистому от времени дереву. Рядом со своей рукой. Плотно. Так, что костяшки коснулись костяшек.
И в тот же миг ее сознание кувыркнулось.
Она не видела образов — ничего похожего на картинки или воспоминания. Она чувствовала. Грудью, животом, каждой клеткой.
Вспышка яростного разочарования — короткая, острая, как удар ножом. Хейн что-то ломал, сжимал в кулаке, швырял об пол. Перо. Вероятно, перо. И в тот же миг — стыд. Стыд за эту слабость. Волна леденящего страха — он смотрел в окно, в темноту, кого-то высматривая. Кого-то ждал. И боялся. Не смерти — боялся не успеть. И наконец — стальная, острая, как лезвие бритвы, решимость.
Это была не эмоция затравленного зверя, загнанного в угол. Это была воля генерала, который ведет свою армию на верную смерть, потому что иного выхода нет. Потому что отступление хуже гибели.
— Он не был жертвой, — выдохнула Аделин, открывая глаза. Пальцы у нее дрожали — мелко, предательски. Голос сел. — Он не сидел в засаде. Он… он шел на риск. Осознанно. Зная, чем это может кончиться. Знал и все равно…
— Именно, — подтвердил Рэйл. Он убрал руку — и Аделин почувствовала, как из нее вместе с теплом его пальцев уходит что-то еще. Какая-то защита, какой-то щит. В голосе его звучала усталость — глубокая, не притворная. Этот «просмотр» стоил ему сил. Много сил. — Он искал нечто. Какое-то знание, артефакт, ответ. И боялся, что его найдут раньше, чем он успеет сделать то, что задумал.
Аделин окинула взглядом кабинет. Все здесь было знакомым — до последней пылинки, до последней царапины на подлокотнике кресла. Книги в шкафах — в кожаных переплетах, с золотым тиснением. Глобус звездного неба в углу — притихший, не вращающийся, с пыльным стеклом. И портрет.
Портрет висел над камином — большой, в тяжелой дубовой раме, с потемневшим от времени лаком. На нем был изображен суровый мужчина в мантии арканиста — с окладистой бородой, с тяжелым, исподлобья взглядом. Основатель Гильдии, первый учитель Хейна. Аделин всегда считала, что мастер держит этот портрет из старомодного, чуть неуместного для такого сухого человека сентиментализма. Дань уважения, не больше.
Теперь она пригляделась.
И увидела то, чего не замечала раньше. Глаза на портрете были не просто нарисованы. В них, в самую глубину зрачков, была вставлена крошечная, потускневшая от времени линза. Из горного хрусталя. Едва заметная — если не знать, куда смотреть.