Страница 12 из 57
Глава 4: Стеклянные тени и шепот орхидеи
Утро в доме Марты для Аделин началось с запаха жареного бекона — густого, маслянистого, с той самой хрустящей корочкой, которая бывает только если жарить на чугунной сковороде, не спеша, на маленьком огне. И еще — с приглушенного, но оживленного диспута, доносившегося из кухни.
— ...что, конечно, ставит под сомнение всю вашу теорию о пассивной природе маны в эпоху Второго Рассвета, — говорил чей-то бархатный, уверенный голос. Рэйл. Конечно, Рэйл. Кто же еще мог обсуждать природу маны на рассвете, попивая чай из глиняной кружки?
— Пассивной? Да ты что, милок! — Это уже была Марта — голос звонкий, полный праведного негодования, какой бывает у женщин, которые тридцать лет торгуют на рынке и знают цену каждому слову. — Вон, видишь тот красный гриб в банке, который справа, у печки? Он из тех самых времен! Я его сама, своими руками, в пятьдесят седьмом году собирала в Нижнем Болоте. Если его растолочь, он не просто светится, он, между прочим, напевает оду водяным! Целиком! От первой до последней строфы! Активнее, поверь, некуда!
Аделин, спускаясь по скрипучей лестнице, застыла на последней ступеньке. Лестница жалобно охнула под ее босой ногой, но ни на кухне, ни в доме никто не обернулся. Она стояла и смотрела.
Рэйл сидел за кухонным столом — облаченный в тот же самый темный наряд, который, казалось, был сшит не из ткани, а из самой ночи. Ни складки, ни пылинки, ни единого пятнышка. Одежда эта, казалось, никогда не мялась, не пачкалась, не старела. Он изящно, с той самой придворной грацией, от которой у Аделин каждый раз возникало желание выпрямить спину, отхлебывал чай из грубой, глиняной, с отбитым краем кружки. И выглядело это так, будто он пил из золотого кубка на приеме у короля.
Марта, раскрасневшаяся от утренней возни, размахивала лопаткой для оладий — широкой, деревянной, засаленной за долгие годы. Она тыкала этой лопаткой в сторону полок с грибами, банками и засушенными корешками, и от каждого ее жеста по кухне разлетались маленькие брызги масла.
На столе стояла тарелка с пирогом — тем самым, вчерашним, яблочно-миндальным. От него был отрезан всего один кусочек. Один-единственный. И лежал он на отдельной тарелочке перед Рэйлом. Аккуратно, ровно, с вилкой сбоку.
— Мне представляется, — невозмутимо парировал Рэйл, и Аделин увидела в его глазах те самые, уже знакомые ей искорки ядовитого, но незлого веселья, — что мелодичность — это свойство не столько самой маны, сколько сохранившихся в спорах элементалей воздуха. Крошечных, капризных, очень музыкальных созданий. Но ваша коллекция, мадам Лоран, и вправду впечатляет. — Он чуть склонил голову, разглядывая темную, затянутую паутиной банку на самой верхней полке. — Особенно вот этот экземпляр. Тот, что похож на засохшее ухо тролля. Он излучает стойкое, почти благородное упрямство. Такое бывает у старых, заслуженных вояк, которые ни за что не сдаются, даже когда армия разбита.
Марта на секунду задумалась, прищурилась, затем фыркнула.
— Лесть от демона? Ох, не к добру это. И не к сытому брюху. Но спасибо, — она кивнула на банку с грибом, — он и правда упрямый. Как мой покойный муж, царство ему небесное. — Она повернулась к Аделин, все еще стоявшей на лестнице. — Садись, дитятко. Бекон стынет. И оладьи. И чайник уже второй раз закипает — не гоже добру пропадать.
За завтраком — неторопливым, обстоятельным, смакующим каждый кусок — был утвержден план.
Внучатый племянник Марты, долговязый веснушчатый мальчишка по прозвищу Юстас-Метла (потому что вечно мельтешил перед глазами и все подметал, даже там, где не просили), принес под утро свежие вести. Дом Хейна, говорил он, отдуваясь и вытирая нос рукавом, теперь под круглосуточной охраной. Но смена караула происходит с полуночи до часу ночи — ровно в тот час, когда даже самые бдительные стражники начинают клевать носом. Патруль, добавил он, делает два полных обхода — в два часа ночи и в четыре. Между этими обходами есть окно. Час. Может, чуть больше.
— Вам понадобится это, — сказала Марта и вручила Аделин небольшой, теплый камушек. Будто живой. Цвета темного, густого меда — с узкой, вертикальной полоской посередине, похожей на кошачий зрачок. — «Кошачий глаз», — пояснила она. — Старая штука, еще от моей бабки досталась. Прижми к виску, когда стемнеет. Видеть будешь как кошка — без цветов, одни тени и очертания. Зато тени скажут тебе больше, чем дневной свет. Увидишь то, что прячется. То, что не хочет, чтобы его видели.
Она повернулась к Рэйлу и сунула ему в руки маленький, завязанный бечевкой холщовый мешочек. Мешочек был старый, засаленный, с выцветшими, почти неразличимыми рунами по шву.
— Пыль молчания, — сказала Марта. — Старая, из того же года, что и гриб. Но работает — проверено. Щепотку — на сапоги, щепотку — в карман, ближе к телу. Слов от вас будет меньше — и от тех, кто мимо пройдет, тоже. Шума — никакого. Будто вы не люди, а тени. Или коты. Или чем вы там у себя, в бездне, притворяетесь.
Рэйл принял дар с почти придворной вежливостью — легкий поклон головы, пальцы, сомкнувшиеся на мешочке с осторожностью человека, который привык обращаться с опасными вещами.
— Вы невероятно предусмотрительны, мадам Лоран, — заметил он. В голосе его — впервые за все время — не было ни капли иронии. Только уважение. — Для травницы на покое.
— Долгая жизнь, милок, — ответила Марта, убирая лопатку на место, — научила меня одному: не разрушай того, что нельзя восстановить или хотя бы использовать с толком. Держите это правило в уме. Оно вас, может, и не спасет, но хотя бы предупредит, когда пора бежать.
Ночь пришла — густая, тяжелая, безлунная. Такая ночь, когда звезды кажутся мелкими, колючими крошками, рассыпанными по черному бархату, а тени от фонарей — длинными, цепкими пальцами, которые тянутся к ногам.
Иллюзия, которую создал Рэйл на этот раз, была не просто маскировкой. Это был шедевр коварной простоты.
Он не стал делать их невидимыми. Не стал набрасывать на них туман или серебристую дымку. Вместо этого он заставил пространство вокруг них лгать. Для редких прохожих — для заспанного мясника, тащившего тележку к рынку, для двух стражников, дремавших на мосту, для кошки, перебегавшей дорогу, — они были не людьми. Двумя тощими, голодными котами. Рыжими. С облезлыми хвостами. Самое неприметное, самое жалкое, самое обыденное существо в ночном городе.