Страница 246 из 266
До Москвы оставалось несколько часов, — к рассвету ямщик обещал выйти к московской заставе. Там Тавернье отправит вестового к Францу Лефорту, присовокупив к своему письму и рекомендательные письма из Копенгагена, Женевы и Антверпена, и дождется обоза. Нет сейчас в Московии влиятельнее и ближе к молодому царю Петру иностранного вельможи, чем полковник Франц Лефорт, — в один голос твердили европейские дипломаты всех столиц, где побывал Жан-Батист по пути сюда. Что же, барон Тавернье умел прислушиваться к мудрым советам… Под мерный скрип полозьев он, смежив веки, снова задремал.
Еще четырежды он отправлялся в Индию с целью скупки драгоценных камней, всякий раз привозя во Францию уникальные алмазы. Через двадцать лет Жан-Батист и его голландские партнеры уже держали в своих руках всю торговлю индийскими алмазами в Европе. И тогда он решил отправиться на покой и заняться мемуарами — воспоминаниями о своих путешествиях. Так прошло много лет.
Полтора года назад Жан-Батист пережил жену и, чувствуя приближение смерти, решил совершить последнее в своей жизни путешествие.
Несколько месяцев назад он выехал из Парижа через Антверпен в Копенгаген, заехав по пути в Амстердам, посетил Мекленбург и Варшаву, откуда через Минск и Могилев лежала дорога на Смоленск, а там и на Москву.
Но не древняя столица московитов была целью его путешествия: там он лишь собирался выправить нужные проездные документы и за богатые подарки выговорить себе охрану до границы. Путь же его лежал дальше, на юг, в Персию. А оттуда — в Индию.
Жан-Батист Тавернье возвращался туда, где он был счастлив, молод, полон сил и удачлив, — в страну, которая однажды потрясла его воображение. Он знал, что это последнее его путешествие. Но смотрел вперед без робости и страха, как и тогда, пятьдесят лет назад.
Старик спал и видел белые минареты Тадж-Махала, плывущие ему навстречу в голубом прозрачном небе Агры, таком же голубом и прозрачном, как камень, что он привез в Париж. Словно со стороны он увидел себя, путешествующим на слоне. Послушный жезлу погонщика слон медленно переступал огромными ногами, мерно раскачиваясь из стороны в сторону. Неожиданно он резко качнулся, еще сильнее, — вот он уже почти завалился на бок. Старик снова проснулся.
Лампа погасла. Жан-Батист понял, что что-то случилось.
Возок резко накренился на правую сторону. Еще немного — и он опрокинется совершенно. Было слышно, как кучер рассерженно кричит на лошадей и щелкает кнутом. Лошади дернули в сторону, — и возок выпрямился.
Старик, кряхтя, обулся и распахнул дверь. К крикам и причитаниям ямщика добавились новые звуки: свистел и сек лицо снежной крупой ледяной ветер, выла метель на разные голоса.
Жан-Батист спустился со ступеньки в колею и, обойдя карету с другой стороны, понял, в чем проблема: поперек санного тракта лежало огромное, в два обхвата, как ему показалось, дерево.
— Беда, беда, барин! — надсаживаясь, старался перекричать метель ямщик. — Нам нипочем не перебраться самим! Поворачивать надо назад! Лихие люди сосну заломали, не ровен час, — нагрянут! Но кони назад не идут! Слышь-ко? Волки! Верхами надо уходить, барин, деревня в двух верстах, авось, вынесут!
Волчий вой становился с каждой минутой все явственней. Кони всхрапывали, пуская пар из ноздрей. Их глаза дико косили, а заиндевевшие бока ходили ходуном.
Тавернье скорее догадался, чем понял, о чем кричит сквозь метель этот бородатый кучер, то и дело указывавший поочередно кнутом на лошадей и на завьюженную дорогу, уходящую вперед. Предлагает пересесть на лошадей, бросить возок — и уходить!
Исключено, покачал головой Жан-Батист. Возок я не брошу, в нем вся моя жизнь: книги, дневники, ценные для меня вещи. Нет, пусть скачет один, приведет помощь, я продержусь.
— Ты, — сказал он на ломаном русском, указывая в грудь ямщику, — лошадь, туда, деревня. Я — нет. Ждать.
Он был так спокоен и уверен в себе, что ямщик понял: уговаривать бесполезно.
Ямщик засапожным ножом обрезал замерзшие постромки и вывел коренного из упряжи. Непослушными озябшими пальцами размотал кушак, сбросил армяк и длинный кнут на козлы и, оставшись в одном домотканном зипуне, вскочил на спину коренного.
— Ну, барин, запрись в возке и жди! — прокричал ямщик, уже сидя верхом. — Чай, не тронут, а тут и я мигом — с подмогою!
Он поворотил коня и, взяв небольшой разгон, перескочил поваленный ствол и вскоре исчез из виду в снежных клубах все усиливавшейся метели.
Старик вернулся в возок, первым делом запер дверцу изнутри на небольшой, но прочный засов. Затем с помощью огнива вновь зажег одну лампу, потом вторую. При их свете проверил пистолеты. Они были заряжены картечью.
Старик прикрыл глаза. Оставалось ждать.
Он был в чужой стране, один, ночью, его жизнь снова подвергалась опасности. Так было тысячу раз. Поэтому он был совершенно спокоен.
Жан-Батист открыл глаза, выбрал перо, неторопливо и аккуратно очинил его, снял крышку чернильницы, обмакнул перо и сделал запись в книге, куда заносил все значимые события: «Подъезжаю к Москве. Утром буду на месте. Надеюсь, что получу от царя московитов необходимую помощь. Очень на это рассчитываю. Мне говорили, что весной и осенью по Московии путешествовать нельзя: размывает дороги. Надеюсь, что покину эту дикую страну до весны…»
Здесь он положил перо и прислушался.
Судя по вою, что издавала стая, хищники были совсем близко. Пропадут кони, вдруг пожалел старик и, недолго думая, отодвинув засов, выбрался на снег с турецким ятаганом в одной руке и с пистолетом в другой. Ему показалось, что он видит сквозь метель, как крупные черные тени мечутся между деревьями совсем рядом с возком.
Кони жалобно ржали и нервно били копытами по мерзлой земле.
Жан-Батист привычно вскинул руку с ятаганом и несколькими ударами обрубил постромки, освободив лошадей. Затем легонько ударил их плашмя по крупу и прикрикнул. Почуяв свободу, те перескочили через препятствие и с тревожным ржанием умчались в сторону деревни. Старик вернулся в укрытие.
Вскоре волки окружили возок. Часть стаи ушла по следу за лошадьми, но дюжина осталась. Они уже не выли, расположившись полукругом со стороны леса, вздыбив загривки, злобно рычали и щелкали зубами, все сужая кольцо вокруг старика.
Он стоял у приоткрытой двери и ждал. Когда бросился первый зверь, — оглушительно грохнул выстрел, — и матерый волк с перебитым позвоночником, скуля, бешено заскреб лапами по мерзлой колее и вскоре затих.
Стая отшатнулась.