Страница 244 из 266
Часть девятая
И увидел я сон, и тот сон ускользнул от меня.
Книга пророка Даниила
Солнце давно зашло за кроны высоких разлапистых елей, чьи густые ветви, плотно усыпанные снегом, тяжко клонились к промерзшей земле. На небо вышла луна, освещая печальным желтым светом дорогу. Завьюжило. С самого вечера поземка с металлическим шорохом секла снежной крупой по колеям, заметая их, а сейчас, с первой звездой, уже и загулял ветер, вздымая в воздух, казалось, целые сугробы и слепя глаза.
Скрипя полозьями, из-за бугра вынырнул обтянутый добротной немецкой кожей возок — один из тех, что делают мастера в Данциге. Его влекла тройка уставших, заморенных лошадок, дико косивших глазами на темный лес справа, словно слыша или чуя что-то, лишь одним им ведомое.
Кучер вытянул кнутом гнедого по спине, — но помогло не сильно: лошадки устали. Возок бежал небыстро, раскачиваясь на поворотах и бугристой, полузаметенной колее. Так же неспешно текли мысли ямщика.
Проторенный санный путь шел вдоль темного леса да через поля и, пересекая небольшую речушку, намертво скованную льдом, вымахивал на косогор.
Помнится, до ближайшей деревеньки рукой подать: и с полуверсты не будет, али и того менее, думал кучер. А там и до первой московской заставы недалече.
Незачем божьих тварей мучить: и так, почитай, весь день в дороге! И пошто не встали на ночлег до заката? Добрый был постоялый двор, и ночлег добрый: сена свежего с клевером лошадям задали бы, водицы, а сами бы щей да каши с пирогами отведали — уж больно были пироги духовиты у хозяйки! Глядишь, и чарочку бы поднесли ямщику, как заведено! Так нет же, неугомонный попался барин. Вперед, мол, и все тут! Куда же вперед-то, на ночь-то глядя? Оплачу, говорит, вдвойне!
Ямщик пусто пожевал заиндевевшими на холоде губами, снова вспомнил аромат поджаристых, румяных пирогов, чарку анисовой, оставшуюся на постоялом дворе, сглотнул слюну да с расстройства только рукой махнул.
Хороши были у хозяйки пироги с вязигою, только проку ли вспоминать-то попусту? Правильно старые люди говорят: сколько ни говори «мед» — во рту слаще не станет! В Москву, вишь, ему надо не мешкая! А то в Москве кто его ждет; давно в стольном граде смута: сказывают, стрельцы да люди посадские не шибко довольны новым-то царем Петром Алексеевичем. Шепчутся по постоялым дворам, подпал-де молодой государь под влияние иноземное: басурмане, мол, за него на Кукуе правят. Оттого и супротивничают дворянские да боярские сынки.
Ямщик, качая головой, похлопал рукавицами, пытаясь согреть руки. Так оно али нет — про то нам неведомо, испокон на Руси недовольных всегда была прорва ненасытная, им только повод дай!
Шалят стрельцы, супостаты, да и на дорогах неспокойно: пришлые да беглые распоясались, за кистени берутся. Нам-де, царские «немцы» не указ, — сами не лыком шиты! Да и то сказать, после крымского похода много вернулось людишек покалеченных, озлобленных и обездоленных. Кто успели, — те на вольный Дон да Волгу-матушку подались ушкуйничать
[87]
[пиратствовать — старорусск. (прим. автора)]
, кто замешкались — по лесам ночными татями
[88]
[ворами, разбойниками — старорусск. (прим. автора)]
схоронились…
Боязно ездить-то нынче и днем, а этот, вишь, подавай ему «Моску, Моску!» — в ночь погнал! Да разве ж такому растолкуешь чего? Грамота, вишь, охранная у него Посольского приказа, да не простая, — с печатью сургучной на нити шелковой, так что с того? В нос всем тычет, серчает, что отговаривать смеют… Грамоткой, мил человек, кистеня не перешибешь!.. Даром, что слуга у него толмачем, ничего барин слушать не хочет! Что с него взять, — немец! Аль хранцуз? Да кто их разберет! Авось, пронесет нелегкая! Заплатит вдвойне — новую сбрую справлю да молодой жене — узорный плат, — пущай, дуреха, радуется!..
— Ох, студено! Охо-хо-шеньки! — пожаловался уже вслух сам себе бородатый детина-ямщик, одетый в видавший виды армяк, подпоясанный ярким синим кушаком, и поярок — шапку из овечьей шерсти, что в народе еще прозывают «гречником» за сходство с одноименным пирогом.
Заметив, что коренной снова тянет шею в сторону леса, словно прислушиваясь, тревожно всхрапывает и сбивает шаг всей тройке, беззлобно прикрикнул, поиграв кнутом:
— Ну, балуй у меня! Скотина окаянная! Башкой он крутит! Вот я тебя ужо охолону! Н-но, пошел!
Сквозь окна возка, что были забраны слюдой, вставленной в тонкие свинцовые рамки, как квадратные соты, и сквозь неплотно задернутые занавески пробивался свет: внутри горела неяркая лампа. На мягких подушках, застеленных персидскими коврами, в куньей шубе и шерстяных рукавицах, с намотанным на голову поверх шелкового тюрбана шерстяным платком, дремал крепкий на вид старик лет восьмидесяти, положив ноги, укрытые лисьим мехом, на удобную мягкую скамеечку.
Печка работы голландских мастеров, заботливо протопленная его слугой на последней остановке, уже начала остывать. Благодаря конструкции, ее тепла хватало на целый перегон, и в возке, обитом изнутри войлоком и по нему — темно-красным бархатом, всегда было тепло и уютно.
Старик любил тепло, и Жюль — старый слуга, едва ли не ровесник хозяина, первым делом следил, чтобы в дорогу печь всегда была готова. Слуга ехал следом с охраняемым обозом, отставшим на несколько верст, в котором помимо продуктов и угля в дорогу были подарки московитам и их женам: отрезы восточных шелковых тканей, брабантские кружева, флаконы большие с кельнской водой и фиалы малые с розовым и лавандовым маслом из Грасса, серебряная посуда… Все — безделица. Главные свои сокровища старик всегда возил с собой.
Перед ним на подушках лежали вещи, выдававшие в нем бывалого путешественника: три заряженных кавалерийских пистолета, шпага с серебряной насечкой на эфесе, короткий и кривой турецкий ятаган, карты Австрии, Пруссии, Польши и Московии на французском языке, письменный прибор с толстым пучком гусиных перьев и похожей на бочонок медной чернильницей восточной работы.
Большая тетрадь, в которую, видимо, путешественник аккуратно вносил свои путевые заметки, лежала раскрытой на походной конторке — деревянной шкатулке из лакированного ореха, с выдвижным ящичком и отверстием под чернильницу.