Страница 200 из 266
Ямщик засапожным ножом обрезал замерзшие постромки и вывел коренного из упряжи. Непослушными озябшими пальцами размотал кушак, сбросил армяк и длинный кнут на козлы и, оставшись в одном домотканном зипуне, вскочил на спину коренного.
— Ну, барин, запрись в возке и жди! — прокричал ямщик, уже сидя верхом. — Чай, не тронут, а тут и я мигом — с подмогою!
Он поворотил коня и, взяв небольшой разгон, перескочил поваленный ствол и вскоре исчез из виду в снежных клубах все усиливавшейся метели.
Старик вернулся в возок, первым делом запер дверцу изнутри на небольшой, но прочный засов. Затем с помощью огнива вновь зажег одну лампу, потом вторую. При их свете проверил пистолеты. Они были заряжены картечью.
Старик прикрыл глаза. Оставалось ждать.
Он был в чужой стране, один, ночью, его жизнь снова подвергалась опасности. Так было тысячу раз. Поэтому он был совершенно спокоен.
Жан-Батист открыл глаза, выбрал перо, неторопливо и аккуратно очинил его, снял крышку чернильницы, обмакнул перо и сделал запись в книге, куда заносил все значимые события: «Подъезжаю к Москве. Утром буду на месте. Надеюсь, что получу от царя московитов необходимую помощь. Очень на это рассчитываю. Мне говорили, что весной и осенью по Московии путешествовать нельзя: размывает дороги. Надеюсь, что покину эту дикую страну до весны…»
Здесь он положил перо и прислушался.
Судя по вою, что издавала стая, хищники были совсем близко. Пропадут кони, вдруг пожалел старик и, недолго думая, отодвинув засов, выбрался на снег с турецким ятаганом в одной руке и с пистолетом в другой. Ему показалось, что он видит сквозь метель, как крупные черные тени мечутся между деревьями совсем рядом с возком.
Кони жалобно ржали и нервно били копытами по мерзлой земле.
Жан-Батист привычно вскинул руку с ятаганом и несколькими ударами обрубил постромки, освободив лошадей. Затем легонько ударил их плашмя по крупу и прикрикнул. Почуяв свободу, те перескочили через препятствие и с тревожным ржанием умчались в сторону деревни. Старик вернулся в укрытие.
Вскоре волки окружили возок. Часть стаи ушла по следу за лошадьми, но дюжина осталась. Они уже не выли, расположившись полукругом со стороны леса, вздыбив загривки, злобно рычали и щелкали зубами, все сужая кольцо вокруг старика.
Он стоял у приоткрытой двери и ждал. Когда бросился первый зверь, — оглушительно грохнул выстрел, — и матерый волк с перебитым позвоночником, скуля, бешено заскреб лапами по мерзлой колее и вскоре затих.
Стая отшатнулась.
Старик взял уже два заряженных пистолета и снова встал лицом к стае.
Теперь стая выжидала. Волки, припав к заснеженной земле и рыча, медленно подбирались ближе. Вдруг в атаку бросились еще двое.
Старик выстрелил в упор. Два грохочущих выстрела слились в один, картечь звонко хлестнула по мерзлой колее, и еще два хищника с жалобным воем отлетели в сторону, заливая кровью снег.
Стая дрогнула. Рыча, чуя горячую кровь и облизываясь, тем не менее, хищники начали медленно пятиться назад. Некоторые уже развернулись и скрылись в лесу. Другие припустили по следу вслед за лошадьми. Еще немного — и они уйдут все! И тогда он сможет перезарядить пистолеты.
Старик взял в руку острый, как бритва, ятаган и снова повернулся лицом к стае.
Стая отступала.
И тогда на дорогу из-за спин пятившихся волков вышел вожак. Крупнее и мощнее остальных, с широкой грудью и огромной лобастой головой, на пружинящих лапах, согнутых в готовности к прыжку, он вышел вперед и, глухо рыча, встал в пяти метрах от Тавернье. Волк поднял голову, — человек и хищник посмотрели друг другу в глаза.
Жан-Батист вздрогнул и замер, не дыша: он узнал этот взгляд, тяжелый, давящий и неподвижный. Так вот что это было, вдруг понял старик. Вот что долгие сорок лет приходило к нему в его снах! Это был взгляд его смерти!..
Огромные черные зрачки волка неотрывно следили за малейшим движением человека.
Француз на мгновенье отвел глаза, прикрываясь левой рукой от резкого порыва ветра, и в этот момент вожак прыгнул, целя клыками человеку точно в горло. Жан-Батист, уперевшись спиной в возок, успел поднять ятаган.
Огромная туша волка всем весом ударила старика о стенку возка. Хищник, клацнув челюстями у самого горла француза, вздрогнул от нестерпимой боли и, издав предсмертный хрип, рухнул наземь: сталь клинка пронзила ему сердце.
Рядом сполз и Жан-Батист.
С дороги послышался один выстрел из пищали, затем другой. Ветер донес крики и топот лошадиных копыт. В ночи засверкали факелы: ямщик вел подмогу.
Стая рассыпалась и побежала.
Жан-Батист Тавернье, барон Дюбонне лежал на снегу и ничего этого уже не слышал. Перед его внутренним взором проплывал белоснежный купол Тадж-Махала, стройные минареты и голубое небо Индии…
Потом наступил мрак. Сердце его остановилось.
Часть десятая
Ты добыл алмаз и что тебе делать с ним? Чтобы любоваться алмазом, мало одного алмаза. Нужно еще смиренное, благодарное сердце.
Антуан де Сент-Экзюпери, «Цитадель»
На юго-восточном берегу теплого Средиземного моря, на земле современного Израиля испокон веков стоит древний город Яффа. И не просто древний, а один из древнейших на свете.
Первое письменное упоминание о нем ученые обнаружили в хрониках Тутмоса III, составленных три с половиной тысячи лет назад, — уже тогда город существовал и был достаточно крупным, чтобы фараон распорядился включить его в список завоеванных городов. Но история города уходит корнями в еще более седую древность…
Город — морской порт, куда тысячелетия назад уже причаливали корабли древних народов: финикийцев, египтян, греков и римлян, привозя товары и рабов на продажу, высаживая переселенцев и войска завоевателей, в Библии упомянут под названием Иоппия.
Здесь, как сказано в Священном Писании, еще Ной построил свой ковчег, а его сын Яфет вернулся после Потопа, чтобы восстановить разрушенный водой город, — и по его имени новый город был назван Яффа.
Отсюда же пытался бежать на корабле и непутевый пророк Иона, ослушавшись Гласа свыше, приказавшего ему идти в столицу Ассирии Ниневию — «город крови, логовище львов» и проповедовать Слово Божье. Пытался, убоявшись жестокосердных ассирийских правителей, бежать от незавидной судьбы, но не вышло: был проглочен китом в воспитательных целях и затем извергнут из его чрева в воды бухты Яффы.
И таким сюжетам нет числа!