Страница 199 из 266
С минуту или долее он испуганно смотрел на старого индуса, затем, одной рукой сжав покрепче кожаный кошель, где лежал заветный камень, а другой — рукоять кремневого пистолета, — новейшего изобретения французского механика шевалье д'Обиньи — что привык носить с собой, быстрыми шагами он стал уходить с рынка в сторону постоялого двора, где ждали его спутники. Никто его не преследовал. Но все время, пока Жан-Батист пробирался сквозь пеструю гомонящую толпу, он ощущал взгляд горящих глаз, прожигавший ему спину.
Не выдержав, он обернулся снова, но никого уже не увидел: индус исчез. В ту же ночь на постоялом дворе зловещий брамин приснился ему впервые. Но вскоре другие впечатления от поездки смогли вытеснить на какое-то время этот образ из его памяти.
Путешествие принесло Тавернье настоящий триумф: по возвращении в Париж он удостоился чести лично поднести Людовику XIV атласную подушечку, на которой лежало два десятка самых крупных драгоценных камней, привезенных из Индии.
«Король-солнце», недолго думая, протянул руку к самому великолепному — голубому алмазу, лежавшему в центре. Все время, пока Тавернье рассказывал о своем путешествии, а придворные дамы Версаля то замирали от страха, то ахали от восторга, король задумчиво крутил в пальцах синий кристалл, любуясь его цветом и размером.
Восхищенный его рассказом, монарх немедленно пожаловал бесстрашному путешественнику дворянство и повелел министру финансов заплатить Тавернье за камень столько, сколько потребуется по его первому слову. В Версале на роскошь средств не жалели!
На деньги, что выплатил Тавернье королевский казначей за «голубой алмаз французской короны» — так стали называть в Версале с того дня находку Жана-Батиста — он смог купить баронский титул, дом и выгодно жениться на дочке королевского ювелира.
Казалось бы, жизнь удалась: он сможет, наконец, осесть и спокойно жить во Франции. Но нет: ветер странствий скоро снова позвал неугомонного путешественника в путь. Впрочем, вся его жизнь — одно большое, бесконечное путешествие…
Повозку тряхнуло на кочке сильнее обычного. Старик вздрогнул и открыл глаза. Подслеповато щурясь, он выглянул в слюдяное оконце — сплошной темной стеной вдоль дороги чернел лес.
Какая огромная страна, подумал он, снова откидываясь на подушки, огромная и дикая.
До Москвы оставалось несколько часов, — к рассвету ямщик обещал выйти к московской заставе. Там Тавернье отправит вестового к Францу Лефорту, присовокупив к своему письму и рекомендательные письма из Копенгагена, Женевы и Антверпена, и дождется обоза. Нет сейчас в Московии влиятельнее и ближе к молодому царю Петру иностранного вельможи, чем полковник Франц Лефорт, — в один голос твердили европейские дипломаты всех столиц, где побывал Жан-Батист по пути сюда. Что же, барон Тавернье умел прислушиваться к мудрым советам… Под мерный скрип полозьев он, смежив веки, снова задремал.
Еще четырежды он отправлялся в Индию с целью скупки драгоценных камней, всякий раз привозя во Францию уникальные алмазы. Через двадцать лет Жан-Батист и его голландские партнеры уже держали в своих руках всю торговлю индийскими алмазами в Европе. И тогда он решил отправиться на покой и заняться мемуарами — воспоминаниями о своих путешествиях. Так прошло много лет.
Полтора года назад Жан-Батист пережил жену и, чувствуя приближение смерти, решил совершить последнее в своей жизни путешествие.
Несколько месяцев назад он выехал из Парижа через Антверпен в Копенгаген, заехав по пути в Амстердам, посетил Мекленбург и Варшаву, откуда через Минск и Могилев лежала дорога на Смоленск, а там и на Москву.
Но не древняя столица московитов была целью его путешествия: там он лишь собирался выправить нужные проездные документы и за богатые подарки выговорить себе охрану до границы. Путь же его лежал дальше, на юг, в Персию. А оттуда — в Индию.
Жан-Батист Тавернье возвращался туда, где он был счастлив, молод, полон сил и удачлив, — в страну, которая однажды потрясла его воображение. Он знал, что это последнее его путешествие. Но смотрел вперед без робости и страха, как и тогда, пятьдесят лет назад.
Старик спал и видел белые минареты Тадж-Махала, плывущие ему навстречу в голубом прозрачном небе Агры, таком же голубом и прозрачном, как камень, что он привез в Париж. Словно со стороны он увидел себя, путешествующим на слоне. Послушный жезлу погонщика слон медленно переступал огромными ногами, мерно раскачиваясь из стороны в сторону. Неожиданно он резко качнулся, еще сильнее, — вот он уже почти завалился на бок. Старик снова проснулся.
Лампа погасла. Жан-Батист понял, что что-то случилось.
Возок резко накренился на правую сторону. Еще немного — и он опрокинется совершенно. Было слышно, как кучер рассерженно кричит на лошадей и щелкает кнутом. Лошади дернули в сторону, — и возок выпрямился.
Старик, кряхтя, обулся и распахнул дверь. К крикам и причитаниям ямщика добавились новые звуки: свистел и сек лицо снежной крупой ледяной ветер, выла метель на разные голоса.
Жан-Батист спустился со ступеньки в колею и, обойдя карету с другой стороны, понял, в чем проблема: поперек санного тракта лежало огромное, в два обхвата, как ему показалось, дерево.
— Беда, беда, барин! — надсаживаясь, старался перекричать метель ямщик. — Нам нипочем не перебраться самим! Поворачивать надо назад! Лихие люди сосну заломали, не ровен час, — нагрянут! Но кони назад не идут! Слышь-ко? Волки! Верхами надо уходить, барин, деревня в двух верстах, авось, вынесут!
Волчий вой становился с каждой минутой все явственней. Кони всхрапывали, пуская пар из ноздрей. Их глаза дико косили, а заиндевевшие бока ходили ходуном.
Тавернье скорее догадался, чем понял, о чем кричит сквозь метель этот бородатый кучер, то и дело указывавший поочередно кнутом на лошадей и на завьюженную дорогу, уходящую вперед. Предлагает пересесть на лошадей, бросить возок — и уходить!
Исключено, покачал головой Жан-Батист. Возок я не брошу, в нем вся моя жизнь: книги, дневники, ценные для меня вещи. Нет, пусть скачет один, приведет помощь, я продержусь.
— Ты, — сказал он на ломаном русском, указывая в грудь ямщику, — лошадь, туда, деревня. Я — нет. Ждать.
Он был так спокоен и уверен в себе, что ямщик понял: уговаривать бесполезно.