Страница 197 из 266
— И я так думал, Саша, — ответил генерал, прежде чем отправить в рот третий круассан. — А оказалось, они для каждой выставки еще подстраховались и заказали коллекции — дубликаты!
Теодорос Антонидис даже не донес до рта вилку с наколотым на нее куском ветчины, держа ее на весу и пытаясь быстро произвести в уме нехитрый подсчет.
— Получается, — растерянно произнес он, — получается, что точных копий бриллианта Хоуп имеется как минимум десять?
— Совершенно верно, — подтвердил Манн. — Но они утверждают, что все их камни на месте, все десять. Вопрос, откуда тогда взялся наш?
За столом повисла напряженная тишина. Все молча обдумывали слова главы Национального Бюро Интерпола.
— Простите, что перебил вас, профессор, — произнес Манн, нарушая общее молчание и тщательно вытирая замасленные пальцы бумажной салфеткой. — Но я считаю, что старшему инспектору будет полезно услышать историю камня Хоупа, так сказать, в первоисточнике. Не исключено, если мы подробно исследуем этот вопрос, это поможет нам разгадать и нашу загадку. Прошу вас, Ксенофон, продолжайте!
Эксперт-геммолог благодушно кивнул и, протерев толстые линзы своих очков мягкой салфеткой, вновь водрузил их на нос.
— Итак, — продолжил он прерванный рассказ, — впервые в Европе о знаменитом алмазе, из которого впоследствии и будет изготовлен бриллиант Хоупа, узнали в далеком XVII-ом веке, когда знаменитый путешественник и охотник за драгоценными камнями Жан-Батист Тавернье привез в Версальский дворец крупный алмаз в сто пятнадцать карат ярко-синего цвета, желая продать его королевскому ювелиру Людовика XIV.
По слухам, Тавернье, который держал на тот момент в своих руках всю торговлю алмазами между Европой и Индией, купил этот камень с рук за гроши у какого-то мелкого торговца на знаменитом рынке в Голконде. Путешественник был так рад удачной сделке, что даже не обратил внимания на то, как сильно хотел торговец поскорее сбыть этот камень с рук. Многое об этом камне и его свойствах Тавернье узнал спустя много лет, когда было уже поздно. Легенда гласит, что вместе с синим алмазом Жан-Батист привез в Европу и проклятие, губившее всякого, кто смел прикоснуться к этому камню. Проклятие древнее, зловещее и безжалостное! Сам Тавернье, по легенде, пострадал от него. А дело было так…
Часть девятая
И увидел я сон, и тот сон ускользнул от меня.
Книга пророка Даниила
Солнце давно зашло за кроны высоких разлапистых елей, чьи густые ветви, плотно усыпанные снегом, тяжко клонились к промерзшей земле. На небо вышла луна, освещая печальным желтым светом дорогу. Завьюжило. С самого вечера поземка с металлическим шорохом секла снежной крупой по колеям, заметая их, а сейчас, с первой звездой, уже и загулял ветер, вздымая в воздух, казалось, целые сугробы и слепя глаза.
Скрипя полозьями, из-за бугра вынырнул обтянутый добротной немецкой кожей возок — один из тех, что делают мастера в Данциге. Его влекла тройка уставших, заморенных лошадок, дико косивших глазами на темный лес справа, словно слыша или чуя что-то, лишь одним им ведомое.
Кучер вытянул кнутом гнедого по спине, — но помогло не сильно: лошадки устали. Возок бежал небыстро, раскачиваясь на поворотах и бугристой, полузаметенной колее. Так же неспешно текли мысли ямщика.
Проторенный санный путь шел вдоль темного леса да через поля и, пересекая небольшую речушку, намертво скованную льдом, вымахивал на косогор.
Помнится, до ближайшей деревеньки рукой подать: и с полуверсты не будет, али и того менее, думал кучер. А там и до первой московской заставы недалече.
Незачем божьих тварей мучить: и так, почитай, весь день в дороге! И пошто не встали на ночлег до заката? Добрый был постоялый двор, и ночлег добрый: сена свежего с клевером лошадям задали бы, водицы, а сами бы щей да каши с пирогами отведали — уж больно были пироги духовиты у хозяйки! Глядишь, и чарочку бы поднесли ямщику, как заведено! Так нет же, неугомонный попался барин. Вперед, мол, и все тут! Куда же вперед-то, на ночь-то глядя? Оплачу, говорит, вдвойне!
Ямщик пусто пожевал заиндевевшими на холоде губами, снова вспомнил аромат поджаристых, румяных пирогов, чарку анисовой, оставшуюся на постоялом дворе, сглотнул слюну да с расстройства только рукой махнул.
Хороши были у хозяйки пироги с вязигою, только проку ли вспоминать-то попусту? Правильно старые люди говорят: сколько ни говори «мед» — во рту слаще не станет! В Москву, вишь, ему надо не мешкая! А то в Москве кто его ждет; давно в стольном граде смута: сказывают, стрельцы да люди посадские не шибко довольны новым-то царем Петром Алексеевичем. Шепчутся по постоялым дворам, подпал-де молодой государь под влияние иноземное: басурмане, мол, за него на Кукуе правят. Оттого и супротивничают дворянские да боярские сынки.
Ямщик, качая головой, похлопал рукавицами, пытаясь согреть руки. Так оно али нет — про то нам неведомо, испокон на Руси недовольных всегда была прорва ненасытная, им только повод дай!
Шалят стрельцы, супостаты, да и на дорогах неспокойно: пришлые да беглые распоясались, за кистени берутся. Нам-де, царские «немцы» не указ, — сами не лыком шиты! Да и то сказать, после крымского похода много вернулось людишек покалеченных, озлобленных и обездоленных. Кто успели, — те на вольный Дон да Волгу-матушку подались ушкуйничать
[87]
[пиратствовать — старорусск. (прим. автора)]
, кто замешкались — по лесам ночными татями
[88]
[ворами, разбойниками — старорусск. (прим. автора)]
схоронились…
Боязно ездить-то нынче и днем, а этот, вишь, подавай ему «Моску, Моску!» — в ночь погнал! Да разве ж такому растолкуешь чего? Грамота, вишь, охранная у него Посольского приказа, да не простая, — с печатью сургучной на нити шелковой, так что с того? В нос всем тычет, серчает, что отговаривать смеют… Грамоткой, мил человек, кистеня не перешибешь!.. Даром, что слуга у него толмачем, ничего барин слушать не хочет! Что с него взять, — немец! Аль хранцуз? Да кто их разберет! Авось, пронесет нелегкая! Заплатит вдвойне — новую сбрую справлю да молодой жене — узорный плат, — пущай, дуреха, радуется!..
— Ох, студено! Охо-хо-шеньки! — пожаловался уже вслух сам себе бородатый детина-ямщик, одетый в видавший виды армяк, подпоясанный ярким синим кушаком, и поярок — шапку из овечьей шерсти, что в народе еще прозывают «гречником» за сходство с одноименным пирогом.