Страница 27 из 70
Неужели этот идиот и впрямь решил, что кучка орущих крестьянок способна остановить нас и заставить передумать? Я шагнул через порог. Волька испуганно вжалась в него, пытаясь заслонить собой, но я грубо, не церемонясь, отодвинул её в сторону, мертвой хваткой вцепился в воротник Казюка и рывком вытянул его на себя.
В этот момент толпа во дворе окончательно озверела. С вилами, ухватами, увесистыми поленьями и просто сжатыми кулаками бабы, словно фурии, бросились на крыльцо.
Но тут в дело вступила Лиза. В одно неуловимое движение она выхватила свой ТТ и направила его прямо в лица наступающих.
— Три шага назад, — ледяным тоном, чеканя каждый слог, скомандовала она. — Иначе стреляю на поражение.
Напор мгновенно иссяк. Бабы как по команде замерли. Кто-то продолжал тихо, на одной ноте выть, кто-то пытался ещё что-то возразить, но голос от страха пропал. Остались только судорожные вздохи и бессильная женская злоба. Они попятились.
Лиза медленно перевела ствол на сопротивляющегося Казюка. Звонко и зловеще щелкнул взводимый курок. В этот момент она перестала быть просто партизанкой. Её голос стал чужим, металлическим, властным.
— Я приказываю тебе следовать за мной. Должность и звание не называю, но власть имею. Выполняй.
Казюк тяжело задышал. Он поднял на девушку глаза, налитые тупой злобой и какой-то дикой, нечеловеческой обидой.
— Нет, — ответил он неожиданно тихо, но с обреченной твердостью. — Не пойду. И вы меня не заставите. Пугаете пулями? Да пожалуйста. Но живым я отсюда в лес не уйду. Хватит мне за этот… как там полицейские говорили… Во! За жидо-большевизм кровь проливать не стану! Хватит!
Лиза не дрогнула. Дуло пистолета уставилось прямо в переносицу дезертира.
— По законам военного времени, — всё так же ровно и бесстрастно произнесла она, — дезертирство и саботаж в боевой обстановке караются расстрелом на месте. Приговор приводится в исполнение.
Она не стала ждать ответа. Не пыталась больше спорить или брать на испуг. Просто хладнокровно нажала на спусковой крючок. Раздался один сухой, оглушительный хлопок. Казюк даже не успел вскрикнуть — в его лбу появилась аккуратная темная точка, и он рухнул навзничь, как подкошенный сноп.
В ушах зазвенело от выстрела, и лишь секунду спустя до окаменевших женщин окончательно дошло, что сейчас произошло на их глазах.
Волька в немом ужасе зажала рот ладонями. Сдавленно пискнув, она рухнула на еще вздрагивающее тело, обхватила его и мелко затряслась в истерике. Бабы позади неё дружно взвыли, заголосили на разные лады, кинулись было к крыльцу, но ни одна из них так и не посмела приблизиться к нам ни на шаг. Страх перед оружием оказался сильнее горя.
— Можете теперь похоронить своего ненаглядного дезертира, — с ледяным спокойствием бросила Лиза, методично возвращая дымящийся пистолет в кобуру. И тут же, не меняя тона, скомандовала мне: — Уходим. И поскорее.
Мы подхватили мешок с собранными харчами и торопливо зашагали со двора прочь, оставив за спиной причитающих баб, в одночасье лишившихся своего жалкого, суррогатного женского счастья.
Да, я понимал: тяжело им. Война, одиночество, постоянный, выматывающий душу страх. Но Казюк — не мужчина, не защитник и не добытчик. Он был трусом, обузой и потенциальным предателем.
И… это же законы войны. Иначе не победить. Мы всё сделали правильно. Не ровен час, его бы всё равно обнаружили. Не мы — так полицаи во время облавы. И тогда за укрывательство здорового мужика призывного возраста всю эту захудалую деревеньку каратели спалили бы к чертям собачьим. Вместе с плачущей Волькой, её ворчливой бабкой, соседскими детьми и стариками. Таковы были реалии.
Мы шли молча, стараясь держать высокий темп. Лес стоял серый, хмурый и неприветливый. Голые ветки цеплялись за одежду, под сапогами тяжело чавкала раскисшая сырая земля. Я нёс увесистый мешок с провизией, Лиза шла на шаг впереди, мрачная, постоянно поглядывая по сторонам и прислушиваясь. Напряжение после всего случившегося всё ещё густым облаком витало в воздухе.
— Ты как? — спросил я, наконец, прерывая гнетущую тишину.
— Всё в порядке, — ровно ответила она, не оборачиваясь. — Поделом этому Казюку. Сколько я таких видела… Он же при первой возможности побежал бы к полицаям. И его приняли бы. Но удобно же баб мять и жрать от пуза. Не человек это. А когда он еще и власть хаять стал…
Она говорила. Чувствовала, что есть в этом поступке небольшая, но червоточинка, которая кусает совесть.
— Поделом, — согласился я. — Нечего тебе сокрушаться.
Лиза сбавила шаг, тяжело выдохнула и с какой-то брезгливой усталостью произнесла:
— Не понимаю я этих баб. Нашли из-за кого слезы лить и под пули лезть. Дуры непролазные.
Помолчав, она поправила платок на плече и добавила, заметно ускоряя шаг:
— Надо быстрее отсюда убираться. Если полицаи слышали выстрел, скоро нагрянут проверять. А эти идиотки деревенские, обозлившиеся, запросто могут нас выдать из мести за своего козла.
Какое-то время мы снова шли в полном молчании, слушая лишь хруст веток да собственное дыхание. Потом я спросил как бы невзначай, глядя ей в спину:
— Лиза… А ведь товарищ Белый тебя вызывал не только для того, чтобы официально командиром нашей группы назначить. Верно? Есть что-то ещё.
Девушка резко остановилась. Нахмурившись, она подозрительно взглянула на меня, сощурила темные глаза — будто взвешивала: можно мне доверять или нет.
— Какой же ты прозорливый, Степан, — в её голосе скользнула то ли неохотная похвала, то ли попытка уколоть. — Не твоего ума.
— И всё же. Я должен знать, к чему готовиться. И к чему готовить группу, — не отступал я, глядя ей прямо в глаза. — С нами люди. И у меня есть цель.
Она остановилась и посмотрела на меня таким жестким взглядом, что похолодеть можно. Вот только с этой девушкой мне все равно было тепло.
— Я командир группы!
— Да. Ты. И не нужно сжигать меня такими красивыми глазами.
Она смутилась. А я добился того, чего хотел. Девушка в ней все же есть, не в меньшей степени, чем боец.
— Лиза, не нужно нам идти на дело вслепую. Я же не дурак, понимаю, что командир отряда просто так не согласился бы отпустить нас ради личной операции по вызволению детей. Когда я сидел у него в землянке, связной принес ему какую-то записку. Белый тогда сильно изменился в лице. И вот я думаю — в ней-то всё и дело. В ней цена нашей отлучки.
Лиза поджала губы. Помедлила пару секунд, принимая решение, и наконец кивнула: