Страница 26 из 70
Глава 8
Рогачевский район
17 мая 1942 года
Удар удался. Казюк рухнул на пол и глухо застонал, прижимая ладони к разбитой морде, ибо лицом эту наглую физиономию я не назову. Я навис над ним, не оставляя пространства для маневра.
— Поднимайся, падаль, — бросил я, не повышая голоса, но так, чтобы пробрало. — Идёшь с нами. Хватит тут отсиживаться.
Он жалобно всхлипнул, пошевелился, попытался встать. Глянул на меня снизу вверх — в глазах читалось понимание, что выбора у него нет. Кое-как поднялся, пошатнулся, но на ногах устоял.
— Собирайся, — коротко велел я.
Волька вдруг истошно запричитала:
— Ой, не забирайте! Ой, куда ж вы его⁈ Ой, горе мне, горюшко… И на што я вам всё рассказала-то⁈ Все! Забудьте все… Я ж баба-дура, тольки што проучить и думала.
— Угомонитесь, — жестко оборвал я. — Все воюют. И ему нечего за бабьими юбками отсиживаться. Он преступник!
Я вытащил из кармана пачку оккупационных марок. И всё, что у меня было, сунул Вольге прямо в руки. Она взяла машинально, пальцы её дрожали, а сама продолжала выть, утирая слезы грязным передником.
— Забери ты свои бумажки… ой, не надо мне ничего, заберите, Христа ради…
— Заткнись, дура! — рявкнула бабка, кряхтя вылезая из-за печки и цепко выхватывая у Вольки марки. — Нашто врешь? Нашто ревёшь, оглашенная? Наконец-то избавишься от этого дармоеда. Давно пора было гнать! А тое, что цицки мнет, так дурное это. Еще Василь твой вернется, вот проучит дуру.
— Мати, да как же я… да он же…
— А ну цыц, сказала! — старуха с силой стукнула клюкой об пол.
— Казюка забирают! — вдруг донесся с улицы отчаянный, пронзительный женский крик.
Вой Вольки явно привлёк внимание соседок. Снаружи послышался гомон, и через несколько секунд у калитки замаячили фигуры. Мы с Лизой тревожно переглянулись.
Я выглянул в окно: к дому целенаправленно шли бабы. Одна — разъярённая, с вилами наперевес; другая — напуганная до полусмерти, на ходу торопливо крестится; третья плачет навзрыд, размазывая слезы рукавом телогрейки. А четвёртая стоит у плетня молча, намертво вцепившись в жердь, и только глаза у неё горят таким лютым огнём, будто я у неё последнего, единственного сына на убой увожу.
— Это что ещё за бабий бунт? — процедил я сквозь зубы.
Я решительно направился к двери, грубо подталкивая в спину растерянного Казюка.
— Вперед! Пошел! — скомандовала Лиза.
Она была такой решительной, вновь являя иную свою ипостась.
Волька бросилась за мной, мертвой хваткой вцепилась в рукав, снова заголосила, но я мягко, однако непреклонно отстранил её и вышел на крыльцо. Бабы во дворе угрожающе замерли.
Та, что была с вилами, воинственно вскинула своё орудие.
— Не пущаю! — заорала она дурным голосом. — Не пущаю! Оставьте яго! Он мой! Я ж умру без яго!
Она кинулась было к Казюку на грудь, но я резко перехватил её за плечо, не давая сделать и шагу. Вырвал вилы из женских рук и отшвырнул их в заросли лебеды.
— Стоять! — рявкнул я так, что у самого в ушах зазвенело. — Не лезьте, бабоньки. Не ваше это дело. По домам, все, живо! И так крику на всю деревню подняли — не ровён час, полицаи услышат, вернутся. Тогда точно всем здесь достанется!
— Как это не наше⁈ — взвилась другая, невысокая, грудастая. — Кто нас защитит⁈ Кто прокормит-то в зиму⁈
— Он⁈ — я зло усмехнулся и брезгливо кивнул в сторону сеней, где мялся перепуганный «герой-любовник» Казюк. — Он вас, что ли, прокормит? Да он вас только обжирать по печкам и может. Отставить, я сказал! Его место на поле боя!
— А ты кто такий вообще, хлопец желторотый⁈ — заверещала третья, самая бойкая, стиснув кулаки и явно готовясь лезть в драку, защищая свое женское счастье. — По какому праву последнего мужика со двора сводишь⁈ Да нам хоть поглазеть на яго. Никому не отдавали, а тут выискалися! По какому праву, а⁈
— По праву того, — процедил я, не повышая голоса, но так, что каждое слово свинцом врезалось в повисшую тишину, — что я воюю, а он здесь по теплым углам отсиживается. В лесу наши люди гибнут, а он тут самогонку глушит. Поняли меня?
— Пока советская власть и сам товарищ Сталин призывают рабоче-крестьянский народ… — завела вдруг шарманку Лиза.
Ох, и прокаченная же она идеологией. Не замечал ранее. А тут прям как по писанному.
— Немца погнали бы раньше, если бы не такие вот… Дезертиры и трусы… — продолжала Лиза.
При этом такой диссонанс… Она, такая миленькая, нежная в этом платье, девчонка, что только что пришла с танцев и такая политпропаганда. Но в целом-то она права, по сути.
Но бабы не унимались, где там. Рассудок у них сейчас отключился напрочь. Одна истошно рыдала, другая завывала дурным голосом, третья, самая оголтелая, снова подобрала вилы и теперь угрожающе трясла ими.
Я бросил быстрый взгляд на Лизу. Выдохлась. Говорят, что говорить, не ящики ворочать, но и это тоже энергозатратное занятие. Теперь она молчала. Лицо её окаменело, а рука плотно легла на кобуру, и этот жест был красноречивее любых уговоров.
Казюк, почуяв за своей спиной поддержку этого стихийного бабьего батальона, вдруг осмелел. Заупрямился, как племенной бык, попятился обратно в спасительный полумрак сеней. Волька тут же бросилась к нему, повисла на шее, прикрывая собой.
— Не пойду я никуда! — нагло заявил он, крепко прижав к себе рыдающую Вольку. — Уходите подобру-поздорову! Сами видите, нужен я тут. Бабы без меня пропадут, с голодухи перемрут. А вы — чужаки! Приперлись и свои порядки тут устанавливаете!
Женщины, воодушевленные его речью, взвились и начали вопить пуще прежнего, надвигаясь на крыльцо.
— А ну молчать! — рявкнул я во всю глотку, резко разворачиваясь к Казюку. — Выходи. Мы уходим. Либо сам пойдёшь своими ногами, либо потащим волоком. Выбирай.
Я демонстративно выхватил пистолет.
Деревенский ловелас побледнел. Его бегающий взгляд метнулся на своих защитниц, потом на ствол в моей руке, затем на холодное лицо Лизы. До него явно доходило, что шутки кончились. Но сдаваться он, к моему удивлению, не собирался. Страх перед фронтом и лесом оказался сильнее страха перед нами.
— Ну попробуйте… потащите, — вдруг криво усмехнулся он. И в этой жалкой, перекошенной усмешке было столько тупой наглости, что у меня рефлекторно сжались кулаки. — Не иду я с вами! — выкрикнул он.