Страница 21 из 70
Я мгновенно подобрался. Рука сама скользнула под куртку, к рукояти ТТ. Скосив глаза на окно, я уловил за мутным, засиженным мухами стеклом смутное движение. Кто-то осторожно отодвинул занавеску. Мелькнуло лицо — мужское, заросшее густой щетиной, блеснули белки глаз, обозначились широкие плечи в грязной исподней рубахе. И тут же тень отшатнулась вглубь избы. Я сразу, наметанным глазом определил: мужик. Крепкий. Откуда в этой выморочной деревне, где остались только бабы да старики, взялся здоровый мужик призывного возраста?
— А там у вас кто прячется? — недобро прищурившись, спросил я, кивнув на темное окно.
Женщина обреченно вздохнула, заломила на груди руки, замотала головой. Мол, не спрашивай, идите с Богом.
— И всё же? — настойчиво повторил я.
— Казюк это… — нехотя, со злостью и какой-то бабьей безнадегой выдавила она. — Прицепился к нашему двору, как клещ. Сидит целыми днями на печи, в окошко лупает да самогонку глушит. Никакого толку от него в хозяйстве. Сил моих уже нет никаких это ярмо тянуть.
Мы с Лизой обменялись быстрыми, понимающими взглядами.
— А чей будет этот ваш… клещ Казюк? — спросил я, не сводя жесткого взгляда с окна.
— Да откуда ж я знаю! — в сердцах махнула Волька рукой. — Приблудился с лесу ещё прошлой осенью, как фронт откатился. Сказал, что из окружения вышел, что сам из-под самого Могилёва родом. А своих, мол, не нашёл, фронт далеко, так у меня и застрял примаком. Говорит, военный он командир. Военный, а дела мужицкого ни на грош не делает! Дров не наколет. Только жрёт да пьёт. Скажешь ему слово поперек, так он кулаком по столу: «Я за вас, мол, кровь проливал!». А мы сами тут с матерью с голоду пухнем.
Явно же недоговаривала баба. Была у нее симпатия к мужику. Но, возможно, поссорились.
— Окруженец, значит? Дезертир? — холодно уточнила Лиза. — И партизаны знают о нем?
— Он самый, — кивнула женщина, утирая набежавшую слезу. — Все… забирайте. Боле не стану платить за тое, что яго не трогають. Был бы со мной… Бабам деревенским только в подол смотрит, за юбки щупает, а жрёт за троих. Вы бы его… — она вдруг осеклась, испуганно глянула на мою кобуру под пиджаком, побледнела. — Нет, не надо, сами как-нибудь разберёмся. Греха не берите.
— Не бойтесь, хозяйка, — ровным, ледяным тоном сказал я. — Всё будет в порядке. Но поговорить с вашим постояльцем надо обязательно. Провести с ним, так сказать, разъяснительную работу. А ну, пропустите-ка.
Я решительно толкнул скрипучую калитку и шагнул во двор.
— Ой, не надо, миленький, не надо! — отчаянно запричитала Волька, кидаясь следом и хватая меня за рукав. — Он же потом звереет с перепою! Он лютый будет, он нас со свету сживет, когда вы уйдете!.. И вообще забудьте все, что казала. Люб он мне. Все… исправится.
Она осеклась, так и не договорив. В покрасневших глазах плескался самый настоящий, животный страх. Неужто этот трусливый боров с перепою еще и руки на баб распускает? И одновременно она его любит? Вот уж права народная мудрость, что любовь зла, полюбишь и козла.
— Не бойтесь, — твердо, с нажимом сказал я. — Всё будет хорошо.
Я мягко, но непреклонно высвободил свой рукав из ее цепких пальцев и шагнул к крыльцу. За спиной услышал, как Волька тяжело, обреченно вздохнула, а бабка снова запричитала, глухо стукая клюкой. Лиза бесшумно скользнула следом.
— Я один зайду, — бросил я ей через плечо. — Сам разберусь.
— Тут постою, — коротко кивнула она, поправляя выбившуюся из-под платка прядь. В руке ее уже тускло блеснул сталью пистолет. — Подстрахую улицу, если что.
Я рванул на себя тяжелую дверь и перешагнул высокий порог. В нос тут же ударил спертый, густой дух непроветриваемой избы: пахло кислым тестом, мышами, застарелым перегаром и куриным пометом. В полумраке, на широкой русской печи, укрывшись чужим рваным тулупом, лежал мужик. Здоровенный, плечистый. Лицо помятое, одутловатое от долгого пьянства, заросшее грязной щетиной. Глаза мутные со сна, но посмотрели цепко, с подозрением.
Он тяжело приподнялся на локтях, глянул на меня исподлобья.
— Кто такой? — хрипло, набычившись, спросил он.
— Это
ты
кто такой? — нехорошо усмехнулся я, делая шаг в комнату и не убирая руку от кобуры.
Мужик замялся, сбрасывая тулуп.
— Петром меня величать, — сказал он уже более настороженно, оценивая мою выправку. — Угомонись, парень, свои.
— Казюк тебе больше подходит. Звание какое? — сухо бросил я.
— Тебе-то на что? — снова огрызнулся он, тяжело спускаясь с печи на пол, но вдруг приосанился и с пьяной гордостью добавил: — Я старший сержант. Командир отделения. Орден имею, между прочим!
Но под моим ледяным взглядом он вдруг резко замолчал. Глаза его забегали по сторонам.
— Свои так не сидят, — процедил я, с презрением оглядывая его грязную исподнюю рубаху. — По чужим хатам, за бабьими юбками не прячутся. Что ж ты, командир, у этих несчастных баб на шее уселся? Последний кусок у них изо рта рвешь, пока другие воюют?
— А я свое уж отвоевал! — зло буркнул он. — Хватит с меня. Насмотрелся я этой бойни по самое горло. Проваливай, хлопец, подобру-поздорову, не трожь меня. А то, не ровен час, самому не поздоровится!
— И как тебе только не стыдно, — я шагнул еще ближе, глядя ему прямо в бегающие глаза. — Ты — солдат Красной Армии. Командир. Орденоносец. А теперь во что превратился? В ничтожество. В труса. Отсиживаешься, как крыса в подполе, пока товарищи гибнут. Совесть по ночам не грызет?
— А не грызет! И не трус я! — взвился он, багровея и сжимая кулаки. — Я… я из котла выходил, всех своих потерял! Никого не предал! Никого не сдал!
— А в партизаны почему не пошел? — припечатал я. — Ты присягу давал Родину защищать. В лесу полно окруженцев. И они воюют. А ты бабу объедаешь да труса празднуешь. За бабьи юбки спрятался.
— Заткнись, щенок! — истошно заорал он и вдруг резко, по-медвежьи, бросился на меня.
Я ждал именно этого. Легко ушел с линии атаки, пропуская мимо себя его тяжелую, неповоротливую тушу, и со всей силы, с разворота корпуса, врезал ему в челюсть. Коротко, жестко, от плеча. Голова Казюка мотнулась, он тяжело пошатнулся, но на ногах устоял. Здоровый, черт.
Я не дал ему опомниться. Добавил еще раз. Снизу в бороду. И с левой прямо в нос. Он громко выматерился, схватился за лицо, зажимая нос, сквозь пальцы хлынула кровь.
— Еще добавить? — холодно спросил я, занося кулак для контрольного удара.
— Хватит… — прохрипел он, испуганно отшатываясь к печи и вытирая кровь рукавом. — Хватит.