Страница 20 из 70
Двинулись вдвоем. Вскоре темный лес начал редеть, сменяясь кустарником. К крайним избам мы подошли со стороны давно заброшенного, покосившегося гумна. В нос тут же ударил тяжелый, тягучий запах застарелой печной гари, прелой прошлогодней соломы и какой-то неистребимой сырости.
Перед нами, как на ладони, раскинулась улица. Почерневшие от времени и дождей соломенные крыши изб, густо заросшие высокой крапивой и лебедой дворы, брошенные, так и не распаханные по весне огороды. Лишь над парой кирпичных труб сиротливо вились редкие, едва заметные сизые дымки. Вокруг стояла гнетущая, мертвая тишина. Смотрели на дорогу слепые, крест-накрест заклеенные бумагой или забитые досками окна. Глубокая колея размытой весенней распутицей дороги давно заросла травой. Сорок второй год. Оккупация вытянула из этой земли все соки, выпила саму жизнь.
Мы с Лизой молча переглянулись. Синхронным движением проверили оружие — пистолеты надежно сидели за пазухой, готовые к мгновенному бою. Стараясь держаться ровно, без суеты, вышли из-за гумна и шагнули на тропу.
Я шел первым, цепко сканируя взглядом каждый двор и подворотню, Лиза двигалась чуть позади, грамотно страхуя спину. Деревня казалась абсолютно вымершей. Такая вязкая, настороженная тишина бывает лишь там, где люди разучились громко говорить и привыкли бояться собственного дыхания. Где при каждом скрипе половицы цепенеют, ожидая стука прикладов в дверь.
— Не нравится мне здесь, — одними губами процедила Лиза, скользя взглядом по крышам.
— Мне тоже, — так же тихо отозвался я. — Глаза в оба.
Миновали три пустых двора. Плетни повалены на дрова, ворота распахнуты настежь. Жизнь тут давно вжалась в землю, ушла в глухое подполье — и в переносном, и в самом прямом смысле.
Остановились у четвертой хаты. Во дворе, прямо среди густых зарослей лебеды, копошилась сгорбленная старуха, повязанная темным, выцветшим платком. Ржавым серпом она методично срезала жесткие стебли сорной травы — видимо, на варево. Услышав шаги, подняла голову. Взглянула на нас равнодушно, без тени страха или удивления, тусклыми, совершенно пустыми глазами. Свои? Чужие? Полицаи? Ей, кажется, было уже всё равно. Опустила голову и продолжила резать траву.
Вдруг скрипнула дверь сеней. Из-за угла показалась женщина лет сорока. Лицо серое, изможденное, на плечах линялая, застиранная кофта, поверх старой юбки повязан латаный передник. В руках она несла надбитое ведро с водой. Заметив чужаков, женщина резко остановилась. Ведро со стуком опустилось на землю, расплескав воду. Ее пальцы судорожно вцепились в края передника. Замерла.
— Вам чего надо? — спросила она негромко, но с явной, колючей враждебностью. В этом вопросе читалась глухая ненависть ко всем незваным гостям — чужакам здесь давно не радовались.
— Нам бы съестного раздобыть, хозяйка, — стараясь говорить мягко, сказал я. — В дорогу. Мы мимо шли.
— Нету ничего! — резко отрезала она, делая шаг назад, ближе к спасительной двери. — Сами лебедой давимся, с голоду пухнем. Идите своей дорогой. До вас приходили, подчистую всё выгребли…
Мы с Лизой переглянулись. Пора было бросать козырь. Я сделал полшага вперед и максимально понизил голос:
— Нам дед Макар наказывал именно сюда зайти. Проведать вас.
Слова сработали. Женщина застыла. В глазах мелькнул испуг, затем зрачки сузились, изучая нас уже совершенно иначе. Старуха, секунду назад казавшаяся полумертвой, вдруг разогнула спину. Бросила серп и с острым, неожиданно ясным интересом уставилась на нас.
Женщина, торопливо перебирая ногами, подошла вплотную к плетню.
— Откуда вы деда знать можете? — выдохнула она почти беззвучно. — Лесные вы, что ли? Эти… партизаны?
Мы с Лизой одновременно, едва заметно кивнули. Взгляд крестьянки метнулся по сторонам. Страх никуда не делся, но теперь в нем появилась выстраданная практичность голодного времени.
— А что дать можете? В обмен на харчи? — так же воровато оглядываясь, спросила она. — Вы не подумайте, но уже были у меня ваши, забрали скотину. Прыйшли палицаи, забрали сабе. А меня детки, унуки.
Тем временем старуха, тяжело опираясь на суковатую клюку, уже шаркала в нашу сторону.
— Оккупационные марки есть, — тихо сказал я, доставая из кармана сложенные бумажки с имперскими орлами.
Женщина недовольно и брезгливо скривила обветренные губы.
— Да на кой ляд мне ваши марки? Бумажки эти пустые. Ничего на них путного не купишь. У нас за них и горсти муки не выменяешь, свои же засмеют. Это в город идти нужно. А куда я? А кому дать, так истратит, да сбрешет, что все дорого.
Но тут из-за спины женщины решительно выдвинулась старуха. Она тяжело дышала, но голос её прозвучал неожиданно твердо, с властной хрипотцой:
— Волька, цыц. Бери, что дают, — требовательно велела бабка, глухо стукнув палкой по утоптанной земле двора. — Слышь, бери, кому говорю! Амелька мне давеча сказывал, они с дочкой на неделе в Лебедевку собираются, на большой базар. Там те германские марки барышникам на керосин обменяют. Аль спички купят, соли достанут. Марки — они у немца тоже деньги. Всё одно в ходу, коль власть такая. Беры.
— Да какие ж это деньги, мати? — отчаянно возмутилась Волька. — Ими разве что печь поутру растапливать!
— А топить найдем чем, — жестко, без эмоций отрезала старуха. — Керосин нужон до зареза. И соли ни крохи нету. Бери, кажу тебе.
Женщина тяжело, надрывно вздохнула, вытерла грязные руки о заношенный передник. Покивала своим мыслям.
— Ладно, — сдалась она. — Есть у нас с десяток яиц да творог. Картошку старую, считай, всю на самогон извели, остатки мелкие, то только самим на еду. Самогон на бумажки ваши не отдам.
— Он нам и даром не нужен, — сухо вставила Лиза, не сводя глаз с улицы. — Только съестное.
— А хлеб? — спросил я, уловив со двора тонкий запах кислого теста.
— Только что испекла, из печи достала, — Волька снова тоскливо вздохнула. — Только если вам ковригу отдам, сами-то что жрать будем?
— Поставишь ещё опару, — непререкаемо заявила старуха. — Со вчерашнего кусок должен остаться. Давай, продавай лесным.
Волька хотела было огрызнуться, но вдруг осеклась. Тревожный, затравленный взгляд метнулся к темным окнам избы.
— Да этот ирод уже всё сожрал… — едва слышно пробормотала она и тут же прикусила губу, словно сболтнула лишнее.