Страница 74 из 129
– Чудес не бывает.
– Ноты-то есть.
– Сна нет, тебя нет, шоколад закончился. Чем наслаждаться?
– Собой.
– А ты чем развлекаешься?
– Чем-чем… скукой.
– Ну и как?
– Как-как… скучно.
– Вот и у меня то же самое. Знаешь, чем я сейчас занимаюсь? Разглядываю твои детские фотографии.
– Ложись спать. Долго еще будешь придуриваться? – выключил я свет в своей комнате.
– Нет. Пока влюблена.
– Перезвони мне, как разлюбишь.
– Хорошо. Целую крепко.
Глубокой ночью, когда я уже спал, она перезвонила:
– Ты спишь?
– А ты как думаешь?
– Почему такое равнодушие в трубке?
– Так три часа ночи.
– Ну и что? Разве в три часа ночи ты меня не любишь?
– Глупая.
– Какая есть. Моя глупость – лишь попытка обратить на себя внимание.
– Ну и как, клюют?
– Да, обратился весь мир, а ты нет.
– Ты хочешь сказать, что я не умею обращаться с женщинами?
– Нет, так и не научился.
– Разве? Мне всегда везло с женщинами.
– Надеюсь, ты всегда имеешь в виду меня, иначе мой звонок был напрасным.
– Ладно, скажи лучше, ты меня любишь?
– А есть выбор? – слышал я, как она дышала в трубку.
– Да. Можно ненавидеть.
– Это меня разрушает как женщину.
– А ты пробовала?
– Я не принимаю наркотики. Разве ты не встречал женщин, которые сидят на этом?
– Их действительно много. Чем займемся через два дня, когда я вернусь?
– Ты мной, я тобой.
Небо потертыми голубыми джинсами село на горизонт. Молодой неугомонный ветерок гонял по набережной теплый влажный воздух. Зеленые человечки трепетали в восхищении и аплодировали ему, сидя на верхних ярусах деревянного театра. Деревья, как никто другой, разбирались в искренности порывов.
Фортуна и Павел не спеша проталкивались по тесным улочкам Венеции, среди конфетти лавок, полных сувениров, сладостей и масок. С пятачка тянуло музыкой и горячей выпечкой. Напротив небольшой булочной девушка выдавливала из аккордеона Пьяцоллу. Но тот не выходил, несмотря на ловкость ее пальцев.
– Хорошо играет, – кинул Павел в чехол от аккордеона, разинувший свой карман у ног девушки, несколько монет.
– Я бы сказала – в нужном месте. Классики избалованы ласками, они капризны, только единицам удается доставить им удовольствие, – скользила рядом с ним Фортуна в кофточке, накинутой на легкое летнее платье с открытыми плечами.
– У тебя с кем лучше всех получается?
– С Моцартом.
– Встреть ты его сейчас, что бы попросила?
– Почесать спинку.
– А Армстронга?
– Надуть мне джаза.
– А Шаляпина?
– Разбудить завтра в восемь утра.
– Зачем же так рано?
– Хочу напиться, нагуляться этим городом.
– В таком случае тебе нужна будет маска, – остановил Павел в потоке лавок одну из них, увешанную лицами из папье-маше и пластмассы. Те, украшенные мехом, тканями, камнями и перьями, безразлично взирали на своих возможных хозяев.
– Я же еще ничего такого не натворила, чтобы скрывать лицо, – улыбнулась Фортуна, примеряя на себя одну маску за другой.
– Так натвори! Теперь уже можно отдаться гедонизму.
– Думаю, в этой мне будет уютно, хотя она и мала, чтобы осуществить все мои мелкособственнические тайные желания, – хотела она рассчитаться за одну из них, но Павел ее опередил. Фортуна поблагодарила его и продавца, взяла пакет с новой личиной, и они двинулись дальше.
Погода была качественной. Теплое весеннее солнце встало в тупик. Вдоль набережной тянулись хороводом дома. Они безнадежно вросли друг в друга, словно близкие родственники, которые непременно хотели знать все тонкости интимной жизни своей семьи, каждую из которых разделяли узкие мостовые и широкие каналы. Город стягивался стременами улиц в одну большую ладонь главной площади. По ним шли жизни, разноцветные и беззаботные, в шортах и в майках. Все без исключения были в восхищении. Кто-то невидимый непременно управлял этим парадом, сеансом массового гипноза, из которого людей могли вывести только голуби. Возомнив себя почтовыми, они писали и писали на землю жидкие письма, требуя хлеба и зрелищ.
– Приехать в Италию, чтобы пить воду, – это, по крайней мере, оригинально, – рассуждала Фортуна, уже сидя за столиком кафе на летней террасе.
– Попробуй, очень вкусная, – предложил я ей.
– Вода как вода, – глотнула она из моего бокала.
– Черт, я думал, поведешься.
– Вот кофе здесь действительно превосходный, итальянцы научились не только вымалывать из него саму душу, но и вдохновенно пить.
– Нет, они пьют тирамису, а кофе закусывают. Я даже не знаю, что крепче у них – кофе или граппа.
– Это невозможно, ты опять украл мою мысль!
– А ты поднимай руку, как в школе, когда хочешь ответить первой.
– Цвет у него, как у тех стен, можно подумать, что им еще можно и красить, – перевела Фортуна взгляд со стены близлежащего дома на свою чашку, не переставая черпать ложечкой кофе, будто хотела в нем что-то выловить или непременно докопаться до истины. Но докопаться было не до чего, кофе был идеален.
– Да, цвет сочный, и у девушки на балконе тоже.
– Джульетта, – тоже оценила взглядом девушку Фортуна.
– А вот и Ромео.
– Где?
– Видишь, тот зеленый плющ, прихватив с собой несколько белых цветов, карабкается по стене к балкону, – показал рукой Павел в сторону балкона, который уже покинула девушка.
– Похож. Вполне возможно, что она его ждет.
– Ждала. Слишком долго полз.
– Лет пятьсот прошло с тех пор.
– Да, девушку нельзя оставлять одну. Она же в пылу может стать женщиной черт знает с кем, – кивнул Павел в сторону лысого мужчины, который появился на том же балконе.
– Да и городом ошибся, бедняга.
– Не будем его расстраивать, пусть ползет, в конце концов, какая разница, как ее будут звать. Фортуна, за что ты так любишь старые города? – налил Павел себе еще воды.
– В них тепло и уютно, оттого что уже осела пыль амбиций. Страсти улеглись, перетекли в изящные формы, а те, в свою очередь, впитались в наши вкусы, они давно уже в генах.
– Вот так же и с женщинами: сколько бы ни менял, все равно возвращаешься к одной.
– Особенно меня впечатляют развалины.
– Меня нет, если ты про людей.
– Может, хватит уже пить эту воду, ты становишься слишком циничным.
– Если бы старые люди были так же любимы, как старые города, тогда бы они не боялись стареть.