Страница 71 из 129
– У меня – солнце и землю. Официантка унесла тарелку с пирожным, которое я не успел доесть.
– Я иду и проваливаюсь в воспоминания. И на мне до сих пор твоих теплых объятий платье.
– Не снимай его, слышишь.
– Хорошо, снимешь сам. Я, лишенная без тебя этой буквы и смысла, не могу как следует выразить.
– Я тоже.
Я тоже знал, что женщина – существо как трепетное, так и капризное, что если этот разговор, наполненный такой любовью, преодолеет критическую точку, он может перейти совсем в другое русло. Женщине захочется тебя приватизировать и жить с тобой под одной кожей.
– Я хочу, чтобы ты принадлежал только мне, – подтвердила Лучана мои опасения.
– Я не могу тебе дать, чего сам не имею.
– Хочу к океану, валяться с тобой на песке под ладошками пальм и потягивать из стекла наслаждение.
– Лучана, загорать очень вредно.
– Хочу к тебе в мысли.
– Заблудишься.
– Хочу принадлежать только тебе.
– Вещи быстро стареют, – ответил я ей довольно дерзко, все время посматривая на стойку бара, в надежде увидеть Криса.
– Хочу быть собой.
– Это к зеркалу.
– Хочу тебя.
– Вот! Эту фразу я бы поставил первой. Я обескуражен.
– Я слишком много хочу?
– Крис прислал эсэмэску, что он не ожидал, что мой роман ему понравился, но в нем проснулась чудовищная зависть к моему таланту, и поэтому он не может ничем помочь.
– Странно, но, по крайней мере, честно. Твоя книга и вправду срывает маски с людей. Может, ты действительно гений?
– Думаешь, за кофе уже могу не платить?
– Да, и пусть тебе возвратят пирожное. А люди не перестают меня удивлять. Расстроился?
– Ладно, что-нибудь другое проклюнется. Встретимся дома, вечером. Целую. Ты тоже меня поцелуй. Но сначала поешь.
– Но ведь и она трусиха, – оторвал Павел Фортуну от чтения. – Лучане было удобно в маске.
– Вот послушай, – открыла книгу Фортуна и нашла нужную строчку: – «Свобода – это и есть для меня та самая клетка, из которой я постоянно рвусь к тебе». Я сразу вспомнила про твою кукушку. Время постоянно рвется к нам. А мы говорим себе: погоди, еще не время.
– Да, интересно, никогда об этом не думал, а теперь придется. Приеду, поменяю часы, – отшутился Павел.
Он, конечно, не знал, да и не мог знать, что творилось в голове Фортуны, которой давно уже надоело питаться соломой своих засушенных мечт, свобод и желаний.
– Как я могу жить с ним так долго? – думала она, когда, ослепленная солнечным светом, переступала весеннюю лужу. – А главное – зачем? – Одна нога все-таки зацепила ее край, и вода оставила размывы на красной коже новеньких туфель. – Черт, пять лет коту под хвост, – пыталась она стряхнуть межсезонную грязь, но та будто впиталась и уже прижилась. – Пять лет: ни детей, ни дома, ни счастья, – достала она из сумочки салфетку, тщательно вытерла пятно и, оглядываясь по сторонам, размышляла: может, бросить? Но, заметив встречных прохожих, скомкала и сунула в карман пальто. – Как я его брошу, одиночество еще хуже.
– Почему ты не выходишь замуж? – спросил я Лучану, пытаясь поднять ей настроение. У тебя же такой огромный выбор.
– Какой?
– Я.
– Если ты считаешь это предложением, то считай, что я не умею читать. Думаешь, легко быть любовницей? Нет, это тоже труд, причем кропотливый, ты не знаешь, где тебя погладят, а где ударят в самую незащищенную точку души, – сидела Лучана рядом со мной на скамейке в парке, которая всем своим искривленным видом пыталась подчеркнуть, что ей неприятен был наш разговор.
– Ну что изменится, если мы поженимся? – спросил я, жадно откупоривая шампанское.
– Изменится, вот увидишь.
– Ну что ты суетишься, как все женщины? – медленно я выпустил газ и, выкинув пробку в урну, разлил вино по стаканчикам.
– А что ты хотел? Женщины всегда были суетливы.
– Я не хотел, я до сих пор хочу, – поднял я свой пластмассовый кубок и протянул ей навстречу.
– Тогда предложи ей руку, она и успокоится, только будешь ли ты ее хотеть, как и прежде, – поднесла она свой стаканчик к моему, и мы выпили.
Вино было душистым, разговор душным, как и погода. Как бы пузырьки газа ни дразнили гортань, ругаться не хотелось. Рядом на соседней скамейке бомж пытался помыть себе задницу из какой-то жестяной банки.
Мы с Лучаной молча переглянулись и сразу же поняли друг друга. Я закупорил вино, засунул его в сумку:
– Что-то не возбуждают голые мужики, сказал я ей, улыбаясь.
– Меня только один, но это не он, пойдем лучше в другое место, – встала Лучана, и мы двинулись на выход, на улицу.
– Я знаю, что все дело в свадьбе, ведь каждая девушка, какой бы она ни была современной, мечтает о снеге подвенечного платья и вальсе свадебного путешествия, – погрузились мы в полумрак небольшого кафе.
– С одной стороны, внешней, может быть – и так, а с другой, кто я тебе? – выбрала Лучана столик.
Я выковырял сигарету из пачки, чиркнул зажигалкой и затянулся так глубоко, будто хотел всосать голубые зрачки Лучаны, ждавшие ответа. Нам принесли вино и сырную тарелку. Паганини продолжал пронзительно чистить смычком уши клиентам заведения, пытаясь привить им вкус не только к итальянской кухне, но и к итальянской скрипке. Ответа не было, только белый дым, который я выпустил на волю.
Она разогнала рукой туман, будто хотела в дыму найти этот ответ:
– Что ты задумался? Не знаешь, как сформулировать? Давай, мужик, не стесняйся, – подлила она себе вина из бутылки.
– Что бы я ни сказал, все ответы будут против меня, – пододвинул я и свой бокал.
Красная жидкость, словно кровь, наполняла наши сердца. Доброе, словно публика в этом заведении, полнотелое, как наш официант, насыщенное, будто наша жизнь, каких-то одиннадцать-двенадцать градусов крепости, вино было способно повернуть разговор в любую сторону, вывести на чистую воду любую ложь.
– Любовница, ни больше ни меньше: на большее только рассчитываю, за меньшее приходится все время рассчитываться.
– Я думал, у нас слияние сердец.
– Не слияние, а сожительство.
– Мне не нравится это слово.
– Оно никому не нравится, но все с этим живут.
– Лично мне больше нравится гражданский брак.
– А ты, значит, гражданский муж?
– Разве не похож?
– Нет, на мужа ты не тянешь… Я тебя слишком сильно люблю.
– Знаешь, почему с некоторыми мужчинами так легко, а с некоторыми вообще никак? Вот с тобой, например, легко, – не давала покоя Павлу Фортуна.