На той стороне

Крышку открыли и ахнули: лежит Авдотья, как живая, только руки и ноги все в земле перепачканы. Струхнули мужики малость: знать, и правда из могилы ведьма выбиралась. И давай в два раза быстрее лопатами работать. Пока двое могилу вглубь рыли, два других гроб на поверхность поставили. Стоят, смотрят; боязно к ведьме руки тянуть, а что делать. Погода сильнее разошлась, гром гремит так, что голос священника не слышно. Выдохнул один, над гробом наклонился, рот ведьме разжал, да и сыпанул ей внутрь гвоздей мелких. Второй подскочил, крышку накинул и давай сызнова её заколачивать. К тому времени глядишь, те, что землю рыли, тоже сготовились, гроб принять готовы. Да только не стали его класть, как положено, а стоймя поставили, да вниз головой. Чтоб гвозди ведьму вниз тянули, да не давали из-под земли выбраться. С того дня и затихло всё, никто больше про Авдотью не вспоминал, да и сама она боле не показывалась, – закончила рассказ старушка и шумно отхлебнула горячего чая из блюдечка.

Мужики сидят молча, на старушку смотрят, глоток в горло не лезет, а та сидит, как ни в чём не бывало, сахарок причмокивает.

– Вот так быличка, – подал голос Иван, – это ж жуть какая, могилы раскапывать.

– А то как же ещё, по другому-то, как ведьму отвадить?! – дернула плечиком Ольга Матвеевна.

Скрипнула дверь, и в дом вошёл Никодим. Поздоровавшись, мужик, как и обещал, повёл молодых специалистов по деревне. Знакомил с соседями, объяснял, зачем чужаки пожаловали. Хороший народ в деревне жил, приветливый – как узнавали, что люди за сказками да за песнями приехали, сразу в дом к себе зазывали, к столу приглашали.

Так, дом за домом, Никодим перезнакомил приезжих почти со всеми соседями.

– А что ж ты нас к тому дому не подвёл, Никодим? – спросил Сергей, указывая на самую дальнюю избу.

– Незачем вам туда соваться, – буркнул мужик, – самаан там живёт.

– Самаан? – не понял Сергей.

– Шаман по-эвенкийски, – пояснил Никодим. – Не любит он чужаков, да и вообще крайне редко с людьми общается. Сам никогда не подойдёт, а вот местные иногда к нему бегают. Опытный он, много чего знает, болезни лечит. А сейчас и подавно затворился, к свадебному обряду готовится.

– Женатый шаман? – с недоверием спросил Иван.

– Да по-русски сказать, ему не столько жена нужна, – махнул рукой Никодим, – сколько та, что хозяйство держать будет да его обихаживать. Старый он уже, давно землю топчет.

С этими словами мужик развернулся и приезжих за собой увёл.

Текли будни; то в один дом молодые люди зайдут, то в другой. Ох, и интересно местные сказки сказывают! И говор у них необычный. Раз от разу истории всё интереснее были.

А однажды зашли они в дом, где хозяином старый эвенк был. Звали хозяина Аятмар.

Радушно он встретил гостей, на стол угощение поставил. Много интересных вещей знал Аятмар, да охоч был поговорить. Настроение у хозяина явно было возвышенное. На вопрос, что так радует его, широко улыбнувшись, отчего и без того узкие глаза стали вовсе на щёлочки похожи, Аятмар сказал:

– Дочь любимую замуж отдаю. Честь великая с неба нам уготована. Самаан себе жену с нашего рода присмотрел. Эгдана, – крикнул отец, – выйди к нам, дочка.

Занавески, служившие дверью меж комнатами, распахнулись, и к сидевшим вышла девушка.

Оказалась Эгдана красоты редкостной, необычайной. Раскосые глаза, высокие скулы, изогнутые дугой брови, блестящие, словно зеркало, волосы. Она была похожа на фарфоровую статуэтку, вылепленную искуснейшим мастером.

От такой красоты у Сергея аж дух захватило. Красавица вежливо со всеми поздоровалась и присела рядом с отцом. Разговор потёк про свадьбу. Аятмар с охотой рассказывал, что ждут они двадцатипятилетия Эгданы. Именно этот возраст пришёл шаману во сне, с пояснением, что должен он жениться на молодой эвенкийке, которая с годами сможет стать ему не только супругой, но и преемницей дара.

В этом году, в октябре, Эгдане исполнялось двадцать пять лет, и таинство должно было свершиться. По обычаю, жених испрашивает у предков-шаманов благословения на брак. В знак согласия духи шаманов отдадут самаану головной венец, который и станет короной для молодой жены.

– А если не принесёт шаман венец этот? – вдруг встрял в разговор до этого молчавший Сергей.

Аятмар засмеялся.

– Не может не принести, – произнёс он, – но если это случится, то свадьба не состоится. Это будет означать, что наши духи не дают ему благословения.

– Ну может, кто другой с венцом этим его опередит? – не унимался Сергей.

Старый эвенк явно потешался над молодым учёным, говорящим сущую глупость.

– Кто опередит? – смеялся он. – Дорогу к шаманскому кладбищу знает только наш самаан. Обычным людям эти тропы не откроются, сгинет человек.

Сергей замолчал, но от друзей не укрылся нездоровый блеск его глаз и неестественный румянец на щеках.

Уже вечером, сидя в доме у Ольги Матвеевны, друзья обсуждали сегодняшний день и встречу с эвенкийской семьёй.

– Как по мне, так жестокий обычай, – начал Юрий, – молодая девушка в услужение к старому шаману обещана. Разве так можно? А как же равноправие, как же личность?!

– Эх, милок, – заговорила Ольга Матвеевна, – ну какая личность? У них свои правила, традиции нарушать нельзя. Они веками складывались, и не нам их рушить. Жалко девку, но её с рождения так воспитали, что должна она стать преемницей.

Они ещё долго спорили о том, как вреден религиозный опиум, и только Сергей сидел молча, погружённый в свои думы.

Утром Юрий и Иван вновь отправились по избам с целью послушать сказания. Сергей сказал, что неважно себя чувствует, и остался дома.

Как только дверь за друзьями закрылась, он вскочил с кровати, привёл себя в порядок и, наспех перекусив, выбежал из дома.

Спустя пару минут он вновь сидел в доме у Аятмара – под предлогом, что хотелось бы ещё узнать об их верованиях. Почти до вечера гостил он в эвенкийской семье, каждый раз словно выпадая из реальности, стоило Эгдане лишь появиться в комнате, где они сидели.

Вечером, дождавшись Ивана и Юрия, он выпалил им всё, что лежало на сердце.

– Ты это брось, Сергей, – начал Юрий, – они люди тёмные, как бы беды не накликать.

– Не могу, – отвечал Сергей, – душа горит, ни о чём думать не могу, только о ней. А как подумаю, что она какому-то старому мухомору обещана – совсем плохо делается.

Похожу ещё несколько дней, попытаюсь с ней поговорить, и если почувствую, что мил ей – украду!

А если нет, приму её волю без слов и больше никогда о ней не вспомню…