Страница 90 из 113
Он коротко хмыкнул, признавая мою правоту.
— Помнишь те символы, на камне, на стенах в руинах древнего города, в бункере? — спросил он, легонько постукивая кончиками пальцев по столу, выдавая внутреннее волнение.
— Конечно, я, наверное, никогда это теперь не забуду, они снятся мне в кошмарах почти каждую ночь, — ответила я, ощущая холод пробежавший от воспоминаний по спине.
— Так вот, все эти изображения остались в памяти моей планшетки, — продолжил он, наклоняясь вперед. — Понимаешь, это все секрет, ты не можешь это никому рассказывать, да и я не могу официально обсуждать детали, даже с тобой. Но я решил рассказать, ведь ты была непосредственной участницей тех событий, и ты имеешь право знать, куда движется расследование.
Я кивнула и уже собралась возразить, что мне не обязательно это знать, не обязательно погружаться снова в эту трясину, не обязательно знать, над, чем он будет работать, но он не дал мне ничего сказать, поднял ладонь, останавливая мой протест.
— Началась большая работа по расшифровке этих символов, работа, чтобы понять, кто их оставил, что это были за существа, они ли первые освоили межпространственные переходы, — его голос звучал тихо, а пальцы продолжали выстукивать незамысловатый ритм. — Их ли артефакты раскопали в Гоби тридцать с лишним лет назад? На их ли технологиях построена наша работа в «Объекте-312», и вся наша физика квантовых туннельных переходов, которую мы считали собственной? И что в итоге с ними стало, исчезли ли они или ушли дальше? Все это предстоит нам выяснить в ближайшие годы. Возможно, снова посетить ту реальность...
— Нам? — удивилась я, чувствуя, как сердце пропускает удар. — Ты меня опять вербуешь в свой новый проект?
— Нет, нет... — замахал он руками, искренне улыбаясь. — Только если тебе это будет интересно, и ты сама захочешь присоединиться, никто не будет тебя заставлять.
— Я подумаю, — ответила я тихо, опуская взгляд в чашку с чаем. — Но больше всего мне бы хотелось забыть про эту катастрофу, про эти одиннадцать дней ада, которые растянулись в три года боли для моих близких. Но, увы... похоже, прошлое не собирается отпускать нас так просто.
Мы замолчали. Арсений смотрел на меня, и в его обычно непроницаемых, стальных глазах плескалась такая неподдельная грусть, что мне захотелось протянуть руку и коснуться его щеки, стереть эту тень усталости, но я лишь крепче сжала пальцами теплую кружку. Было видно, что он что-то хочет сказать, что слова вертятся у него на языке, но он никак не может подобрать нужные, то ли сомневаясь, стоит ли вообще разрушать хрупкое равновесие нашего нынешнего покоя, то ли боясь услышать ответ, который уже знает наперед.
— Все забыть? — наконец, очень тихо произнес Арсений, но в этом вопросе было столько надежды и одновременно обреченности, что у меня перехватило дыхание.
Я посмотрела ему прямо в глаза, в эти глубокие омуты, где отражался свет кухонного окна и моя собственная растерянность. Я определенно поняла, о чем именно он спрашивает. Конечно, он спрашивал не о проекте, не о символах на стенах древнего бункера, он спрашивал о нас, о той ночи в пещере, о тепле его тела, о страхе смерти и о том единственном моменте слабости, когда границы стерлись, и я отдалась ему.
— Да, — кивнула я, и мой голос не дрогнул, хотя внутри все сжалось в тугой комок, потому что это было единственно возможное решение для всех нас, для Дэна, для него и для меня.
Он медленно выдохнул, и плечи его опустились, будто с них сняли невидимый груз
— Ты мой друг, Алима, это правда, — сказал он, проведя ладонью по лицу.
— И ты мой друг, Арсений, но... — начала я, но он не дал мне закончить.
— Подожди, — перебил он меня, поднимая ладонь. — Я все понимаю. Ты не должна корить себя за тот поступок, в нем нет твоей вины, просто так получилось, мы были там одни, на грани, и инстинкты брали верх над разумом.
— И... — он помолчал, как бы ни решаясь, продолжить, взгляд его стал серьезным, жестким. — Ты не должна ничего об этом рассказывать Дэну. Пообещай, что не расскажешь?
Я встретилась с ним взглядом, понимая всю тяжесть этой просьбы, ведь Дэн был моей любовью, моим будущим, но правда о том, что произошло между мной и Арсением, могла разрушить все.
— Не расскажу, — твердо произнесла я, и это была правда, ведь я действительно ничего не сказала Дэну о нашей близости с Вороновым там, в той реальности, в той пещере.
Я решила, что это будет мой секрет, даже не то чтобы секрет, а скорее закрытая глава книги, которую никто не прочтет. Это было там, в другом мире, где время текло иначе, и возможно, со временем я смогу убедить себя, что это было не совсем по-настоящему, что это была лишь игра теней и выживание, не имеющее отношения к моей жизни здесь.
— Я завтра уеду в Москву, — спокойным, деловым тоном сказал Воронов, возвращая меня к действительности. — Возможно, мы долго не увидимся с тобой, проект потребует полной отдачи, но я буду помнить о тебе.
— Ты очень хороший человек, Арсений, я рада, что узнала тебя, — в моих словах не было лжи, и я действительно считала, что навсегда останусь ему благодарна.
Мы допили чай, который уже успел остыть. Разговор наш постепенно перетек в более спокойное, бытовое русло. Мы говорили долго, обсуждая самые разные темы, от изменений в архитектуре Улан-Батора, до последних новостей в мире теоретической физики. Я спросила его, знал ли он ранее, что куратором «Объекта-312» является отец Дэна, Степан Юрьевич Ольховский, и Арсений усмехнулся, покачав головой.
— Сначала нет, — признался он, подливая себе воды из графина. — Я узнал об этом позже, когда навел справки о Дэне, после того случая в ресторане. Это было... неожиданное совпадение.
— Мир тесен, — заметила я, чувствуя легкую горечь от того, сколько секретов окружает нас, даже среди близких людей.
— В нашем случае особенно, — согласился он.
Потом мы заметили, что солнце уже склонилось к закату, и желудки наши напомнили о том, что мы пропустили обед. Я заказала еду у автоповара, встроенного в кухонный гарнитур, и через несколько минут умная система подала горячий борщ с пампушками и свежие салаты, аромат которых наполнил кухню. Обедали мы, молча, наслаждаясь вкусом настоящей еды.
Арсений засобирался домой только тогда, когда на электронных часах на стене высветилось время больше пяти вечера, а за окном сгустились сумерки. Он встал, поправил пиджак, и в дверях кухни обернулся, посмотрев на меня еще раз, уже не так грустно, а скорее с какой-то светлой печалью.