Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 69 из 113

Одна из них поднесла к моим губам половинку выдолбленной тыквы. Внутри плескалась мутная жидкость с осадком. Руки у меня были связаны. Женщине пришлось высоко поднять эту «чашу», чтобы достать до моего рта. Я кое-как выпила, но большая часть пролилась мимо, стекая по подбородку и шее, смешиваясь с грязью на моей груди. Но вода освежила пересохшее горло. Это была вода, противная на вкус, но все же вода. С каждой каплей возвращалась ясность.

Они разглядывали меня беззлобно, с тем же любопытством, с каким рассматривают диковинную зверушку. Взгляды скользили по волосам, по коже, по рукам. Одна вдруг потянулась, коснулась груди неожиданно резко, по-хозяйски. Вторая шлёпнула её по запястью. И та отскочила и тихо пробормотала что-то себе под нос. Мне было не по себе. Меня рассматривали как что-то странное, необычное, что нужно изучить, потрогать, понять. Их взгляды были наивными, как у детей, которые впервые видят что-то необычное.

Переглянувшись с воином за моей спиной, женщины отступили. Меня снова взяли под руки и вывели на холод.

Ночь уже легла на стойбище. Траву подсвечивали лишь россыпь звёзд, слишком близких, слишком ярких, да отблески еще горящих то тут то там костров. Лялькина нигде видно не было. Утащили. Куда я не знала.

Меня отвели в сторону от юрт. Там, в тени деревьев, стояли три повозки-клетки. Массивные колеса, высокие деревянные из грубо обработанных досок борта и толстые брусья, стянутые кожаными ремнями. В первой клетке, которую мы проходили, сидели несколько голых дикарей — мужчина и женщины, их лица в темноте казались почти черными, может от грязи, а может просто так падал свет от звезд, темные глаза казались пустыми, безжизненными. Они уставились на меня и внимательно смотрели. В дальней клетке, похоже, тоже кто-то был, но в темноте было не разглядеть.

Меня подтолкнули к пустой клетке. С большим трудом дикари подняли меня и втолкнули внутрь. Тесно. Низкий потолок, колени упирались в брусья, чтобы вытянуть ноги или лечь речи вообще не шло, возможно было только сидеть поджав ноги. Дверцу захлопнули, обмотали сыромятной верёвкой.

У повозок замерли часовые с копьями в руках. Они стояли неподвижно, как статуи, и их глаза настороженно следили за мной.

Я села, облокотилась на прутья. Мои мысли путались, как клубок ниток. Что могло меня ждать? Рабство? Жертвоприношение? Что это было за странное устройство с индикаторами? Явно не из этого мира, слишком современное, слишком технологичное для этого примитивного племени. Почему рядом со мной индикаторы горели жёлтым и зелёным, а рядом с Владимиром красным? Что это значит? Была ли я «хорошей», а он «плохим»? Или наоборот? Ещё я почувствовала сильный голод. Мой желудок сводило от пустоты. Когда я в последний раз ела? Утром? Казалось, что вечность назад.

Ночь сгущалась. Костры один за другим гасли, люди расходились по юртам. Звуки голосов стихали, сменяясь тревожным шепотом ночного леса, шелестом листьев, криками ночных птиц и далёким воем каких-то животных.

Холод пробирал до костей. Верёвки впивались в запястья, пальцы не гнулись. Я ёрзала, пытаясь найти положение поудобнее, но тщетно, брусья не давали нормально вытянуть ноги, жесткая подстилка впивалась какими-то острыми сучками в зад. Часовые переговаривались гортанно, редко, но метко бросая взгляды в мою сторону. Из соседней клетки тянулся тихий, прерывистый стон. Ещё кто-то. Ещё одна жертва.

Что будет завтра? Я не знала. Но я знала одно, я должна выжить. Мне обязательно надо найти способ выбраться отсюда. Не из клетки. Хотя и из нее в первую очередь. Убежать из плена! Найти Воронова, если он ещё жив. И вернуться домой в Улан-Батор, в Москву, в свою лабораторию, к Дэну…

К Дэну!

Я закрыла глаза и представила его лицо, его улыбку, его глаза, его голос. Он будет искать меня. Он не сдастся. Он найдёт способ вернуть меня домой.

Я должна верить в это. Я должна жить ради этого.

День 5. Неизвестная реальность.

Меня разбудил тот же вой, что мы слышали на поляне, который отогнал волков. Он звучал такими же пронзительными, таким же мелодичными, и слегка с хрипотцой нотками, которые заставляли кровь стынуть в жилах. Звук разнёсся по всему стойбищу, эхом отражаясь от деревьев и хижин.

Ночь я провела в полузабытье, то засыпая, то просыпаясь от холода, от голода и боли в связанных руках и главное, в неудобной позе. Теперь я чувствовала себя разбитой, измученной, как будто меня избили и бросили в эту клетку.

Я открыла глаза. Уже рассвело. Солнце показалось над верхушками деревьев, и его лучи окрашивали небо в розовые тона. Между хижинами сидело несколько дикарей, они что-то жевали и вяло переговаривались, с любопытством разглядывая меня.

Я повертела головой, осмотрелась. Охранников рядом не было. Помимо трёх повозок с клетками, чуть в отдалении стояли ещё повозки, но простые, без клеток, нагруженные какими-то вещами: шкурами, горшками, связками трав. Дикари сновали между ними, готовясь к чему-то, вероятно, к походу или к переселению.

В клетке, что была дальше от моей, сидело трое — мужчина и две женщины. Они с трудом там помещались, жались друг к дружке.

В клетке, что была ближе, сидел Лялькин. Он сидел и смотрел на меня. Его лицо было бледным, но глаза ясными. Он жив. Состояние его на первый взгляд было лучше, чем вчера, опухоль на бедре уменьшилась, и он мог сидеть.

— Владимир, — сказала я тихо. — Как ты себя чувствуешь?

— Как может себя чувствовать человек в такой ситуации? — съязвил он, его голос был хриплым, но твёрдым. — Запертый в клетке, голый, голодный, в окружении дикарей… Прекрасно, просто прекрасно.

Я не стала спорить. Он был прав — ситуация была ужасной.

К моей клетке подбежал молодой дикарь, без бороды, с косами, в которых были вплетены яркие ленты. В руках он держал копьё с зеленоватым наконечником, и его глаза горели злобой. Он ткнул меня копьём через прутья. Не сильно, но достаточно, чтобы я почувствовала боль. Острый наконечник оставил на моём боку неглубокий порез, из которого тут же побежала кровь. Я вскрикнула от неожиданности и приложила к ране край разорванного комбинезона. Дикарь громко крикнул что-то на своём языке, в его голосе слышалась угроза. Из чего можно было сделать вывод, что разговаривать не стоило.