Страница 68 из 113
Глава 17 Плен
День 4. Неизвестная реальность.
Старуха сделала ещё шаг. Мужчины у входа замерли, их пальцы легли на рукояти ножей. Воздух сгустился. Я затаила дыхание, когда она подняла странный прибор, направляя его прямо на меня. Что она делает? Зачем она подносит это устройство ко мне?
Бормоча себе под нос гортанные звуки, словно хрипя или захлебываясь, она повела этой коробочкой вдоль моего тела. Сначала приподнялась на цыпочках, задержав устройство у виска, затем медленно скользнула вниз, попутно рассматривая моё тело с таким вниманием, будто я была не человеком, а каким-то предметом, который она изучала. Взгляд старухи задержался на разорванном комбинезоне, почти не скрывающем грудь.
Старушенция присела, поводила прибором между ног чуть ли ли не до промежности затем по бёдрам, голеням, щиколоткам. Холодный металл временами касался кожи и каждый раз я вздрагивала. Все время индикатор на устройстве мигал зелёным и жёлтым, то одним, то другим цветом, будто сканируя, анализируя, оценивая.
Старуха выпрямилась и коротко, почти удовлетворённо, проскрипела что-то своим. Напряженье в юрте чуть спало, дикари немного расслабились. Что это значит? Зелёный и жёлтый — хорошие цвета? Или просто нейтральные?
С тем же прибором она перешла к Лялькину. Движения были те же, но лицо старухи исказилось. Она хмурилась, сдвигая брови все сильнее и сильнее, и бормоча что-то себе под нос, похоже, ругаясь. Один из воинов сделал шаг вперёд, и его пальцы уже сомкнулись на рукояти, но старуха оборвала его коротким, хлёстким звуком. В её голосе прозвучала такая неоспоримая власть, что он тут же отступил, опустив глаза.
Индикаторы на устройстве над телом Лялькина светились красным. Красным. Не зелёным, не жёлтым, красным. Я не знала, что это значит, но по выражению лица старухи поняла, что это плохо. Очень плохо.
Полог открылся и в юрту влетел юноша, молодой, почти мальчишка, лысый, в потёртой кожаной юбке. Пот струился его по лицу, глаза лихорадочно горели. Он выкрикивал что-то отрывисто, захлёбываясь, и в каждом звуке звенели паника и страх.
«Тарг-Ракшас!» — выдохнул он в очередной раз и исчез за пологом.
Старуха медленно отстранилась от Лялькина и поднялась на ноги. В юрте воцарилась тяжёлая тишина. Холод побежал по спине тысячами мелких мурашек. Что такое Тарг-Ракшас, и почему от этого слова воздух стал нестерпимо густым? Почему все выглядят такими испуганными? А старушка недовольной? Это чье-то имя? Но долго гадать мне не пришлось.
Полог распахнулся. Вошёл он. На голову выше любого из племени. Широкоплечий, мускулистый, весь в шрамах. Та же кожаная юбка, те же ремни, как и у остальных дикарей, сандалии с тесемками обвивающими икры. На груди рубцы говорили громче слов: один тянулся от плеча до самого живота, кожа вокруг растянулась, это был матерый воин. Вождь?! Волосы его были собраны в тугую косу, перевитую алой лентой. Лицо покрыто узорами, но намного тоньше, сложнее, чем у остальных. На поясе тускло поблёскивал широкий клинок зеленоватого оттенка, по всей видимости выточенный из того же материала, тех же печатных плат, что и наконечник копья, которым меня кололи накануне. Рукоять ножа или кинжала утопала в россыпи камней, переливающихся в свете очага.
Он, молча, приблизился к старухе. Его движения были плавными, уверенными, почти кошачьими. Острый, серьезный взгляд метнулся к ней, затем ко мне. Он отстранил старуху достаточно резким движением руки, как бы расставляя все точки над «и» и тем самым показывая кто тут главный, кого надо слушаться. Потом его пальцы, жёсткие, с въевшейся грязью, больно сомкнулись на моём подбородке. Он медленно поворачивал моё лицо, разглядывая глаза, скулы, губы, кожу. Не было ни похоти, ни угрозы. Только голодное, почти детское любопытство. Словно он впервые видел человека. Сложилось впечатление, что он как бы сравнивал меня с кем-то, кто стоял перед его внутренним взором.
Дикарь произнёс что-то низким, гортанным звуком. Я не поняла слов, но интонация не оставляла сомнений, однозначно это был приказ. Изо рта у него жутко воняло смесью мяса и трав.
Выкрикнув что-то, он сильно толкнул меня в грудь. Я пошатнулась, едва удержавшись на ногах. Холодный ужас пополз по венам. Что ему нужно? Что он делает? Что он хочет от меня?
А вот на Лялькина он даже не взглянул. Развернулся и вышел. Так же величаво, так же уверенно, как и вошёл. Его огромная фигура исчезла за пологом, и в юрте воцарилась тишина.
За ним посеменила и старушка, по пути что-то говоря оставшимся дикарям. Дикари заволновались и начали шептаться.
Я перевела взгляд на Лялькина. Он так и лежал у стены, свернувшись в комок, тихо, прерывисто стонал. Лицо осунулось, и было бледным, глаза закрыты, а по телу пробегала крупная дрожь.
Что нас ждёт? Я не знала. Но я знала одно, что я должна выжить. Должна найти способ выбраться отсюда. Должна найти Воронова, если он ещё жив.
Этот человек — вождь, шаман, кто угодно — не сулил ничего хорошего. Его взгляд, его прикосновения, этот негромкий приказ… Я теперь принадлежала ему? Я не знала точно. Но интуиция мне подсказывала что, да, я теперь принадлежу ему. А интуиция меня редко обманывала.
Лялькина подхватили под руки и поволокли к выходу. Он даже не сопротивлялся, только стонал, тихо и как-то уж совсем безнадёжно. Что его ждет? Я не знала. Но по красному свету на устройстве старухи я понимала, что ничего хорошего. В любом случае помочь ему я сейчас не могла совсем.
Ко мне же подошли женщины. Их лица покрывала грязь, будто они не умывались неделю, а то и месяц. В уголках глаз и губ, по щекам и лбу тянулись морщины, возраст их угадать не представлялось возможным, все что угодно от двадцати-тридцати и до пятидесяти. Время и жизнь в этих условиях оставили на них свой отпечаток. Они были худые, как все остальные дикари, кости торчали под кожей, а рёбра двигались в такт дыханию. Их шею обвивали бусы из костей, камней и тусклых металлических пластин нанизанных на лоскуты. На поясе кожаные ремни, позвякивающие бубенчиками и разными побрякушками. Обнажённые груди со сморщенными сосками, вплетённые в волосы цветные шнурки, спадающие ниже лопаток. Ободранные юбки из шкур до колен или ниже, босые ступни. И, да, худоба сквозила в каждом их движении.