Квантовый разлом

— Ну конечно, — сказал он с сарказмом, который был так характерен для него в моменты, когда он чувствовал себя в безопасности. — Вышла пописать. В темноте. Без оружия. Без сопровождения. Просто вышла, как будто гуляете по парку Горького в выходной день. А что, если бы это было не животное, а что-то похуже? Что, если бы оно вас догнало? Что, если бы…

— Заткнись, Владимир Андреевич, — перебил его Воронов, с ледяной сталью в голосе, и Лялькину ничего не оставалось, как замолчать. — Она и так пережила достаточно. Не нужно добавлять.

И как бы в оправдание моих слов, в этот самый момент по лобовому стеклу что-то ударило. Звук был громким, и все мы втроём вздрогнули. Воронов тут же схватил карабин, Лялькин взвизгнул и вжался в сиденье, а я замерла, уставившись вперёд.

В темноте, прямо перед разбитым стеклом, стояло животное. Оно было очень похоже на кота. Те же острые уши, те же усы, та же грациозная осанка. Но размеры… размеры были совершенно невероятными. Это был кот размером с очень крупную собаку, возможно, с сенбернара или с кавказскую овчарку. Его тело было длинным, мускулистым, покрытым серой полосатой шерстью, которая переливалась в свете звёзд. Глаза были большими, круглыми, и в них всё ещё светился тот самый зелёный отблеск, который я видела в кустах.

— Ничего себе барсик… — прошептал Лялькин.

Зверь стоял на капоте. Он спокойно оценивающе, почти с любопытством смотрел на нас. Потом медленно моргнул, будто говоря: «Я знаю, что вы там. Я вижу вас». И спрыгнул с капота в темноту. Мы все трое ещё несколько секунд сидели в полной тишине, не веря своим глазам. Через время Воронов глубоко вздохнул и повернулся ко мне.

— Где поранилась, показывай, — в его голосе не прозвучало ни сарказма, ни осуждения, слышалась только забота.

Я протянула саднящие руки вперёд, просунув их между передними сиденьями. Ладони были в крови, глубокие царапины от колючек пересекали кожу в нескольких местах, и из некоторых ран всё ещё сочилась тёмная кровь. Пальцы дрожали от боли.

Воронов взял мои руки в свои. Его ладони оказались тёплыми, сильными, и это прикосновение было неожиданно приятным. Он внимательно осмотрел раны, поворачивая мои руки в разные стороны, проверяя глубину порезов.

— Неглубоко, — сказал он, наконец. — Но нужно обработать. Иначе может начаться воспаление.

Воронов молча, наклонился и достал аптечку из-под сиденья, расстегнул застёжку-липучку, и внутри я увидела аккуратно уложенные бинты, салфетки, антисептик и пинцет.

Он достал салфетку, пропитанную антисептическим раствором. Потом, не отвлекаясь, быстро вскрыл упаковку зубами, будто делал это сотни раз. Вытащил ее а упаковку положил обратно в аптечку.

— Держи руки неподвижно, — сказал он спокойным, почти мягким голосом.

Он держал мои израненные ладони своими тёплыми и сильными пальцами, и напряжение немного покидало мое тело. Воронов начал аккуратно протирать мои руки салфеткой, двигаясь от запястий к кончикам пальцев. Боль от антисептика была острой, жгучей, и я невольно вздрогнула.

— Терпи, — сказал он, не отрываясь от работы. — Это необходимо.

Он протёр одну руку, потом взял вторую салфетку и начал обрабатывать другую. Я смотрела на его большие, с длинными пальцами и коротко остриженными ногтями руки, каждое движение которых было точным, уверенным и без лишних жестов.

— У тебя тут несколько заноз, — наконец, сказал Воронов, внимательно разглядывая мои ладони. — Нужно достать.

Он взял из аптечки маленький флакончик с антисептиком и металлический пинцет, с острыми кончиками. Побрызгал антисептик на пинцет, потом повернулся ко мне.

— Это будет больно, — предупредил он. — Но быстро.

Я кивнула, сжав зубы. Он поднёс пинцет к моей ладони, и я почувствовала, как острые кончики впиваются в кожу. Арсений подул на рану и аккуратно, но твёрдо выдернул застрявшие в моих ладонях шипы. Я сжимала губы, стараясь не кричать, но на глаза всё равно выступили слёзы.

— Ещё одна, — сказал он, и я почувствовала новый укол.

Я закрыла глаза и сосредоточилась на дыхании — вдох, выдох, вдох, выдох. Это помогало немного отвлечься от боли. Я чувствовала, как его пальцы держат мою руку, как пинцет движется по коже, как шипы один за другим выходят наружу.

— Готово, — наконец он закончил, и ещё раз протёр мои ладони чистой салфеткой. — Больше заноз нет.

Я открыла глаза и посмотрела на свои руки. Они были чистыми — кровь смыта, раны обработаны. Боль всё ещё пульсировала, но уже не так остро.

Всё это время Лялькин с ухмылкой наблюдал за действиями Арсения. Он сидел, откинувшись на спинку сиденья, и на его лице было написано что-то похожее на насмешку.

— За первый день мы потратили три салфетки из двадцати, — прокомментировал Лялькин с фальшивой тревогой в голосе. — А что будет, когда закончатся? Мы же не знаем, сколько здесь продержимся. День? Неделю? Месяц?

Воронов не отводя взгляда от моих рук, спокойно ответил:

— Будем использовать другие методы. Например, можно пописать на рану.

Лялькин открыл рот от изумления.

— Вот ещё! — возмутился он. — Это… это негигиенично! И противно!

Воронов, поднял на него глаза, а в его взгляде читалась усталость.

— Владимир Андреевич, — сказал он. — Мы в другой реальности. Без связи. Без помощи. С одним карабином, несколькими патронами и двадцатью салфетками. Если вы думаете, что мы будем жить здесь по правилам гигиены из советского справочника, то вы глубоко ошибаетесь.

Лялькин недовольно засопел, но замолчал и отвернулся к окну, уставившись в темноту, будто надеясь увидеть там что-то, что докажет его правоту.

— Как ты себя чувствуешь? — повернувшись ко мне, с заботой в голосе спросил Воронов.

— Лучше, — ответила я. — Спасибо.

Я плакала и не могла остановиться. Слёзы текли по щекам непрерывным потоком. Это были не просто слёзы от боли или страха — это был целый водопад эмоций, который накопился за весь этот безумный день. Шок от перемещения в другую реальность, страх перед неизвестностью, ужас от встречи с тем зверем, боль от ран, унижение от того, что я устроила весь этот переполох… Всё это хлынуло на меня разом, и я не могла сдержаться.

— Покажи колено, — мягко сказал Воронов. — Давай сюда ногу. Просунь между передними сиденьями. Я обработаю.