Страница 82 из 114
В голове у меня что-то щёлкнуло, точно встала на место деталь сложного механизма. Форд на прошлой неделе упомянул, что Сандерс в бытность свою во Франции был вхож в «весьма специфические дома». Француз в Лондоне, визиты без лишних глаз — всё это слишком мало напоминало обычные торговые дела.
— Какие ещё адреса?
— Карлтон-хаус, миледи.
Я резко подняла взгляд.
— Он осмелился поехать к принцу?
— Не доезжая до парадного крыльца. Карета остановилась у ограды, и он минут пятнадцать разговаривал с каким-то господином. Извозчик с соседней стоянки приметил, что лакей у ворот того господина знает в лицо — даже не шелохнулся, когда тот подошел. — Дик помолчал, подбирая слова. — Потом они оба сели в карету Сандерса и уехали в сторону Уайтхолла.
Карлтон-хаус. Резиденция принца Уэльского. Французский негоциант. Лорд Ярмут и человек, только что прибывший из Филадельфии, с состоянием, достаточным, чтобы одним махом закрыть долги покойного Колина и вернуть земли Бентли.
Я поднялась и подошла к окну. За холодным стеклом Кинг-стрит жила своей обычной ночной жизнью: редкие пятна фонарей, затихающий вдали стук копыт да случайная тень, скользнувшая вдоль соседнего крыльца.
— Что ещё?
— Кучера у Карлтон-хауса болтают про одного баронета.. Бёрдетт, кажется. Говорят, принц в последнее время принимает его часто, — отозвался Дик, разглядывая дно своей чашки. — А ещё поговаривают — из тех же конюшен слышал, — будто в покоях Его Высочества всё чаще заходят речи о недуге короля. Дескать, Его Величество совсем плох и времени осталось немного. Вслух о таком, конечно, не кричат, но конюхам и без слов всё ясно.
Бёрдетт. Имя неприятно царапнуло память. Всего несколько дней назад я слышала его в гостиной Крайтонов. Я вернулась к столу, взяла перо и принялась чертить на листе бумаги ломаные линии, связывающие разные части Лондона.
Карлтон-хаус. Центр, где сплелись долги принца, его вечное нетерпение и его фавориты. Ярмут, чье положение позволяет ему сидеть сразу за несколькими столами. И где-то в этой тени Генри Сандерс, который наносит визиты к французскому негоцианту и делит карету с человеком из ближайшего окружения принца.
С другой стороны — партия тех, кто сейчас у власти. Люди Питта, Адмиралтейство, магистратура. Те, кого болезнь короля страшит не потерей монарха, а тем хаосом, что наступит вслед за ней. Они не питают любви к принцу и боятся перемен. Их цель — удержать страну от беспорядка, пока всё не прояснится.
— У мистера Грэхема на кухне я просидел с лакеями полвечера, — продолжил Дик. — Народ там суровый, хозяина боятся, языки на привязи держат. Но под конец, когда решили, что я задремал у огня, один парень, совсем ещё юнец, шепнул приятелю: «Моряки-то правду болтают. Вот бы герцог Кларенс правил, а не вся эта лондонская компания». Тот на него цыкнул, и оба замолкли. Но я каждое слово запомнил.
Я продолжала вести пером по бумаге. Линии переплетались, создавая путаный узор.
— У Ярмута я слышал нечто в том же роде, — добавил Дик. — Лакей сболтнул, что один отставной капитан за столом поминал, будто флот бы горой встал за Кларенса, случись такая нужда. А что до принца Уэльского, так тот на палубе ни разу в жизни не стоял и стоять не будет. — Дик пожал плечами. — Раньше они так не болтали, миледи. А теперь будто у каждого второго язык развязался. Даже у последней судомойки.
— «Любопытно», — думала я, — «пока всё это ещё не было заговором. Брожение умов, упрямые разговоры, повторяющиеся в слишком разных домах, от гостиных Мейфэра до прокуренных кухонь, чтобы счесть их просто случайностью. Но кто-то очень умело сеял эти семена, готовя почву для чего-то большего».
Принцем были недовольны многие. Одни — шёпотом за вином. Другие — громче, уже не особенно скрываясь. Флотские, люди Карлтон-хауса, провинциальные джентльмены, которым не нравилось ни нынешнее правительство, ни то, что могло прийти ему на смену. И хуже всего было то, что все они начинали прислушиваться друг к другу.
Однако вот что было важно: Генри Сандерс появился именно сейчас. С деньгами. С манерами. С визитами через черный ход к французскому торговцу и через парадный к лорду Бентли. Человек без очевидной партийной принадлежности, принятый сразу в нескольких кругах, умеющий быть своим везде. Такие люди в такое время либо очень умны, либо очень нужны кому-то конкретному.
А скорее всего и то, и другое.
— Дик, — произнесла я, — этот французский торговец. Леблан. Имя полное?
— Жак Леблан. Или Жан — кучер точно не разобрал.
— Долго он в Лондоне?
— Говорят, с лета. Может, чуть раньше.
С лета. Примерно тогда же, когда в порту высадился Генри.
Я отложила перо. Листок был испещрён именами и ломаными линиями, и я вдруг поняла, что бумага слишком ненадёжное пристанище для подобных мыслей. Я поднялась, подошла к камину и бросила лист на тлеющие угли.
Несколько мгновений ничего не происходило, лишь края бумаги начали быстро поникать и темнеть. Затем из-под неё вырвался тонкий язычок пламени; он нехотя лизнул чернила, бумага судорожно скрутилась и в короткой яркой вспышке превратилась в невесомый черный пепел.
— Ты хорошо сработал, — сказала я, не оборачиваясь.
Дик лишь едва слышно выдохнул, принимая сказанное как должное.
— Иди отдыхай. На сегодня всё.
Позади раздался шорох одежды — Дик выпрямился, а затем послышались его тяжелые, но осторожные шаги. Дверь закрылась с тихим, почти неслышным щелчком.
Я ещё некоторое время стояла у камина, вслушиваясь в шум дождя за стеклом. Три линии, тянущиеся из темноты. Карлтон-хаус с его вечным безденежьем и опасным нетерпением. Люди правительства и Адмиралтейства с их страхом перед грядущим хаосом. И это тихое, бесформенное пока недовольство тех, кто желал бы перемен, сам толком не зная, к чему они приведут.
А Генри Сандерс ходил между ними всеми, и никто, кажется, не догадывался о его истинных маршрутах, за исключением, может быть, Форда.
Я задула свечу. Кабинет погрузился в густую темноту; лишь угли в камине ещё тлели тусклым красным светом. Я ещё секунду постояла у камина, а затем вышла из кабинета и поднялась к себе.
Утром следующего дня мисс Дэй явилась в кабинет ровно в восемь. Мы обе держались с подчёркнутой сдержанностью, словно прошлого разговора вовсе не было. Шарлотта заняла своё место, и лишь лёгкий шорох бумаги нарушал тишину комнаты.